Война и мир

Что бы ни обещали дипломаты, рассчитывайте на худшее.
М. Тэтчер
Разделение мира на блоки, каждый из которых имеет свой «правильно понятый эгоизм», как свидетельствует история, всегда приводило к войнам. Уже одна попытка создания такого блока является прямым вызовом всему остальному миру… Именно так, например, воспринимают перспективу создания трансатлантического экономического мегаблока в Аргентине и Бразилии[1508]. С другой стороны, передача Америкой части своего имперского бремени европейским партнерам ставит еще одну проблему: она потребует и передачи соответствующих имперских ресурсов, т.е. доли в той имперской дани, которую США собирают сегодня со всего мира. Это приведет к еще большему ослаблению имперской мощи Америки. Борьба за эту долю обещает быть не менее драматичной, чем противостояние с Востоком.


Об этом может свидетельствовать директивный документ, выпущенный Пентагоном в 1992 г., сразу после создания в 1991 г. Европейского Союза, в котором говорилось: «Соединенные Штаты должны предотвратить стремление крупных индустриальных наций бросить вызов нашему лидерству или попытаться изменить установившийся политический или экономический порядок»[1509]. Л. Туроу в книге «С глазу на глаз» в 1993 г. предскажет экономическую войну между Соединенными Штатами, Европой и Японией[1510]. Трения между странами через два года наглядно продемонстрирует Сельскохозяйственный отчёт правительства Германии, который гласил: «Через соглашение о свободной торговле с Мексикой ЕС надеется вернуть долю рынка, утраченную в пользу США и Канады в связи с заключением НАФТА»[1511].
В 2001 г. премьер-министр Швеции, выступивший в роли хозяина европейско-американского саммита в Гетеборге, будет расхваливать Европейский союз «как один из немногих институтов, который способен составить противовес американскому мировому господству»[1512]. «Как показали выходки Парижа и Берлина в канун иракской войны, для этих локомотивов европейского проекта одной из главных черт вожделенной «единой Европы» является антиамериканизм, – считает Д. Лал. – Они хотят создать Соединенные Штаты Европы в противовес Соединенным Штатам Америки… Создание СШЕ во главе с Францией и Германией не соответствует интересам американской империи, и есть надежда, что теперь Соединенные Штаты сменят тон и попытаются сорвать этот проект»[1513].
В 2002 г. Э. Тодд отметит, что «детальный анализ прессы каждой из стран Старого континента – членов Атлантического альянса показывает усиление чувства страха, а затем и безнадежности… Такого рода напряженность типична при приближении разрыва»[1514]. Кроме этого, замечает Э. Тодд: «Когда тяжелое похмелье от Второй мировой войны осталось позади и коммунизм потерпел крах, они (европейцы) не могли не впасть в сомнения и ностальгию по независимости»[1515]. В 2004 г. американский экономист Дж. Рифкин опубликует книгу «Европейская мечта»[1516], в которой утверждал, что европейская модель весьма скоро затмит собой на мировой арене Американскую мечту.
Приоритеты европейцев, полагает Э. Тодд, могут измениться: «если в Старом Свете устанавливается мир, если он больше не нуждается в Соединенных Штатах и если последние стали экономическим хищником, представляющим угрозу, тогда и роль России кардинально меняется. Ничто не мешает a priori представить Россию страной либеральной, демократической, защищающей, в свою очередь, планету от Америки, стремящейся закрепить свой имперский статус… Россия остается единственной страной, ядерный арсенал которой может служить преградой для военного всемогущества Соединенных Штатов»[1517].
Однако даже в перспективе союз России и Европы против Америки можно представить только фантасмагорически. Слишком велики культурные различия, цивилизационные противоречия между Россией и Европой, что нашло отражение в двух мировых войнах ХХ века. Слишком велики авторитет и мощь Америки. Тем не менее, Вашингтон предупреждает любую, даже потенциальную, угрозу появления возможного конкурента. Для того, чтобы по этому поводу не возникало иллюзий, президент Дж. Буш-ст. предупреждал: «Соединенные Штаты считают своим жизненно важным интересом предотвращение доминирования на территории Евразии любой враждебной державы или группы держав»[1518].
И в этом нет ничего необычного. Поведение Америки подчиняется объективным законам функционирования любой империи, начиная с Древнего Рима. «В интересах растущей римской республики было не допустить появления на Востоке сильного политического образования, которое представляло бы угрозу Риму. Чем больше там происходило волнений, тем было лучше. Чем больше становилось число независимых государств, тем выгодней это было Риму»[1519]. Аналогичную политику спустя полторы тысячи лет будет проводить и Британская империя. Английский историк Ф. Поллок в связи с этим замечал: «до тех пор, пока европейские державы разделены на группы и мы в состоянии будем противопоставлять их одну другой, Британская империя может не опасаться своих врагов, кроме Палаты Общин…»[1520]. Управление «на римский манер» – «разделяй и властвуй», в Англии получило название «дешевой империалистической политики»[1521].
В настоящее время ее практическая реализация видна на примере бывшего премьер-министра Польши Я. Качиньского, который в 2010 г. заявит: «Вместе с Великобританией Польша является наиболее надежным союзником США в Европе. Польша постоянно заангажирована в политическом и военном сотрудничестве с Вашингтоном». Годом ранее появилось коллективное письмо аналогичного содержания, подписанное экс-президентами Литвы, Чехии, Словакии, Латвии, Польши, Эстонии[1522]. К чему ведет подобная заангажированность, указывает польский журналист Ц. Михальский: Я. Качиньский в отношениях с США «реалист», «но одновременно он воспитывает в своих людях тупую ненависть к любого рода проявлениям политического реализма в отношении Европейского союза или России». Ц. Михальский называет национализм Качиньских таблоидным патриотизмом народа, «из которого выросла Первая мировая война, Вторая мировая война, а может вырасти и очередная»[1523]. Пока же для укрепления взаимопонимания НАТО на территориях Польши, Латвии и Литвы проводит совместные военные маневры Steadfast Jazz 2013.
Что касается России, то она, по мнению американского диссидента П. Робертса, «стоит на пути мессианского представления о роли Америки. Поэтому Россию обнесли частоколом из военных баз и превратили бывшие советские республики в марионеток… Я боюсь, что если Россия поддастся на иллюзии, что американское правительство готово с ней дружить, то Америка тем или иным способом получит над ней контроль или нейтрализует ее»[1524]. Факт остается фактом, полагает Э. Тодд, «единственная угроза американской империи – Россия, которую, следовательно, необходимо изолировать и расчленить»[1525]. Наиболее эффективным средством в данном случае, очевидно, является использование «мягкой силы», которая в России проявляется в виде неолиберального фундаментализма, способного похоронить ее быстрее и надежнее любого оружия массового поражения.
Впрочем, не Россия сегодня представляет основную угрозу. Отношение к ней Запада отражает статья известного консервативного журналиста Д. Вилла «Потемкинская деревня» в газете «The Washington Post», где он называет Россию: «страной третьего мира, вооруженной ракетами первого»: «Россия имеет экономику охотников и собирателей, основанную на извлечении полезных ископаемых – нефти, газа, минералов, мехов и икры. Что они, в конце концов, производят кроме водки?»[1526]
Настоящие экономические и геополитические страхи Запада связаны со стремительно растущим Китаем. Уже в 1997 г. Р. Бернстайн и Р. Манро в своем бестселлере «Грядущий конфликт с Китаем» квалифицируют подъем Китая как «наиболее трудный вызов, потому что в отличие от СССР Китай не представляет собой могучей военной державы, основанной на слабой экономике, а мощную экономику, создающую впечатляющую военную силу. Ключом является постоянный рост китайского влияния повсюду в Азии и в мире в целом. Глобальная роль, которую Китай предусматривает для себя, связана с подъемом соперников Запада, антагонистичных США»[1527]. «Западное военное превосходство тает по мере того, как индустриализация и новоприобретенное богатство Азии позволяют ей совершить военное обновление, которое внешней силе превозмочь будет чрезвычайно трудно», – дополняет П. Брэкен[1528].
И даже несмотря на события 2001 г., по мнению американских экспертов, отмечает А. Уткин, «вызов, представляемый растущим Китаем, являет собой главную проблему американской внешней политики… Гораздо более вероятно, что Соединенные Штаты окажутся в состоянии войны с Китаем, чем с любой другой крупной державой»[1529]. Известный американский исследователь Р. Холлоран указывает на «оживший в Китае менталитет Срединного Царства, в котором прочие азиаты видятся существами низшего порядка, а представители Запада – варварами»[1530]. По словам советника президента Дж. Бушамл. К. Райс, «Китай не является державой, склонной сохранять status quo, напротив, он хотел бы изменить существующее положение, изменить баланс сил в Азии в свою пользу. Уже одно это делает его стратегическим соперником Америки»[1531].
В свою очередь китайские стратеги, отмечает А. Уткин, все чаще рассматривают США как своего потенциального соперника и не только экономического: В аналитической работе под говорящим названием «Может ли китайская армия выиграть следующую войну?» говорится: «После 2000 г. Азиатско-Тихоокеанский регион постепенно приобретет первостепенное значение для Америки… Китай и США, фокусируя свое внимание на экономических и политических интересах в Азиатско-Тихоокеанском регионе, будут оставаться в состоянии постоянной конфронтации». Ставшая бестселлером книга «Китай может сказать нет» призывала бороться с культурным и экономическим империализмом США… ввести тарифные ограничения на импорт американских товаров, наладить союзные отношения с Россией на антиамериканской основе[1532].
Директор Института США Китайской академии наук (и бывшая переводчица М. Цзэдуна и Ч. Эньлая) З. Зонгуан постаралась дать двусторонним отношениям обобщенную оценку: «Идея Pax Americana встроена в американское стратегическое мышление. Факт роста Китая рассматривается как потенциальный вызов американским стратегическим намерениям… Соединенные Штаты взяли на себя роль не только полицейского, но и судьи. Но кто будет судить о поведении самой Америки?»[1533]
Нарастание напряженности отразится в принятой в 2012 г. Вашингтоном новой военной доктрине «Sustaining U. S. Global Leadership: Priorities for 21 Century Defence». Особое место в ней отводится Китаю, усиление которого, по мнению авторов доктрины, в долгосрочной перспективе может повлиять на экономику и безопасность США. Доктрина предполагает сокращение военного присутствия США на Ближнем Востоке и в Европе, и наращивание его на Азиатско-тихоокеанском направлении. Случайно ли свой первый зарубежный визит новый китайский премьер-министр в начале 2013 г. сделает именно в Россию.
Но главную проблему Американской империи создает не внешняя угроза, а ее собственное ослабление, что наиболее ярко проявится во время кризиса 2008 г. На этот факт обратит внимание федеральный министр финансов Германии П. Штайнбрюк, который торжественно заявит, что «роль Соединенных Штатов как сверхдержавы закончились»[1534]. В том же году американский профессор индийского происхождения П. Хана опубликует статью в The New York Times Magazine, в которой предречет, что в XXI веке США придется разделить мировое лидерство с Китаем и Евросоюзом[1535]. Одновременно обозреватель TIME Ф. Закария выпустит книгу под названием «Мир после США», где напишет об этом как уже о свершившемся факте[1536]. Спустя четыре года в 2012 г. З. Бжезинский издаст свою очередную книгу, в которой констатирует уменьшение политического влияния США и установление многополярного мира, как объективно свершившейся реальности. Исходя из этого, Бжезинский приходит к необходимости полного переосмысления дальнейшей стратегии США[1537].

Однако многополярный мир, как это не покажется странным, в данном случае не решает проблемы, а наоборот заводит ее в неразрешимый тупик. В основе идеи многополярного мира лежит способность стран к международному сотрудничеству. Между тем, по мнению М. Тэтчер, надежды на это сотрудничество иллюзорны: «с наступлением доктрины «нового мирового порядка» здравомыслие уступило место поискам международного согласия». «Я напомнила, – писала М. Тэтчер, – о до боли похожем языке «нового мирового порядка», и процитировала эпитафию Лиге Наций, принадлежащую генералу Сматсу: «То, за что в ответе все, в конце концов, оказывается ничьим. Все кивают друг на друга, а агрессоры остаются безнаказанными»[1538].
Примером неспособности достижения международного согласия является проблема мировой валюты. Создание альтернативных доллару резервных валют неизбежно приведет к валютным войнам, подобных тем, которые начались после отмены золотого стандарта. В 1930-х гг. они привели к Второй мировой войне, а в 1970-х гг. к стагфляции. Выходом из последней стало признание мировой роли доллара, как наименьшего из зол. Создание же мировой валюты, по типу европейской – евро, обречено на судьбу последней только в еще более грандиозных и жестких масштабах.
Реальный вопрос международного сотрудничества неизбежно упирается в распределение ограниченных ресурсов развития, не только природных, но и человеческих, инвестиционных, рыночных и т.п. Для обеспечения развития человечеству необходима их концентрация, справедливое распределение, в рамках международного сотрудничества, наоборот ведет к их распылению. Возможно ли добиться перераспределения истощающихся ключевых ресурсов «правильно понятыми эгоизмами» мирным путем?
Многополярный мир подразумевает, что каждая из стран или блоков будет отстаивать свои справедливые интересы – свои «правильно понятые эгоизмы». Возможно, ли в таких условиях достичь разумного компромисса или хотя бы сохранить международную стабильность?
М. Тэтчер полагает, что нет. «Реальные уроки войны в персидском заливе не имеют ничего общего с «новым мировым порядком», – приводит конкретный пример железная леди, – зато они напрямую связаны с фундаментальной потребностью в успешных военных вмешательствах… Война в Персидском заливе реально продемонстрировала необходимость американского лидерства»[1539]. Правящая американская элита в полной мере осознает свою роль: «Мы просто обязаны вести за собой…, – утверждает Дж. Буш. – Мы должны обеспечить предсказуемость и стабильность в международных отношениях. Ведь мы – единственная держава, имеющая необходимые ресурсы и репутацию… Если Соединенные Штаты не поведут за собой, в мире не будет руководства»[1540].
«В глобализированной экономике недостаточно сотрудничества для поддержания стабильности и мира», – признает Д. Сакс[1541]. «Не тяга к колониальному господству и не действительное военное превосходство, а один лишь масштаб американской экономики делает США последним упорядочивающим фактором среди хаоса глобальных взаимосвязей», – отмечают даже такие последовательные борцы с неолиберализмом, как Г. Мартин и Х. Шуманн[1542].
Аналогичного мнения, как это ни странно, придерживается и большинство представителей либеральной мысли. Например, Р. Гилпин в книге «Задача глобального капитализма» предостерегает, что «международная капиталистическая система, вероятно, не сможет выжить без сильного и мудрого руководства». Он с ностальгией вспоминает золотые дни Бреттон-Вудской системы и страшится того, что «фундамент сложившейся после Второй мировой войны мировой экономики с исчезновением советской угрозы начал постепенно размываться»[1543].
Д. Лал в своей книге «Похвала империи» утверждает, что «мировой гегемон необходим, чтобы обеспечивать такое глобальное «общественное благо», как мир, от которого зависит международная торговля и экономическая деятельность в целом». «В XIX веке после битвы при Ватерлоо, эту функцию взяла на себя Британия, прямо или косвенно создавшая мировую империю с «полицейскими силами» в виде королевских ВМС. В годы Второй мировой войны политические элиты США осознали, что их стране придется заменить Британию в роли имперской державы»[1544].
Ослабление мирового гегемона ведет к обострению конкурентной борьбы между странами к хаосу и анархии, и новым кровопролитным войнам, а поэтому утверждает М. Тэтчер: «… факт остается фактом: вопросы войны и мира, которые веками занимали умы государственных мужей, сегодня вновь должны оказаться в центре их внимания и даже приобрести большее значение, чем в недавнем прошлом»[1545], «внешняя политика и обеспечение безопасности – это прежде всего использование силы и могущества для достижения собственных целей в отношениях с другими государствами. Я как консерватор абсолютно не боюсь подобного утверждения. Пусть другие пробуют добиться желаемых результатов в международных делах, не опираясь на силу. Они обречены на неудачу. А такие неудачи нередко наносят значительно больший ущерб, чем отстаивание национальных интересов с помощью традиционных средств – баланса силы и надежной системы обороны»[1546] «Что касается меня, – продолжала М. Тэтчер, – то я предпочитаю проводить такую линию, которая опирается на принципы до тех пор, пока они не начинают действовать как удавка; кроме того, я предпочитаю, чтобы эти принципы наряду с благими намерениями подкреплялись и сталью»[1547]. «Сочетание точечных ударов высокоточным оружием с лицемерным обращением к высоким принципам ведет нас к бесконечным осложнениям… Когда демократические страны начинают войну, они, вполне естественно, ссылаются на высшие моральные принципы. Так всегда было»[1548].
Свое послание глобализованному человечеству М. Тэтчер заканчивала словами: «отдавать высший приоритет финансированию разработки и применению новейших оборонных технологий; ясно сознавать опасность того, что технологическое превосходство Америки может быть подорвано асимметричными угрозами со стороны решительно настроенного противника…»[1549]. «Скажу больше: в конечном итоге ядерное оружие, вероятно, будет использовано. хотя даже мысль об этом ужасна для любого человека»[1550].
И, по всей видимости, Соединенные Штаты следуют заветам «железной леди»: только прямые военные расходы США, в процентах от ВВП, всего за десятилетие 2001—2011 гг. выросли на 64%[1551]. Совокупные военные расходы США в 2012 г. составили от 1 до 1,5 трлн долл.[1552], т.е. порядка 30% федерального бюджета, или почти 50% военных расходов всех стран мира вместе взятых.
Особую роль в военной доктрине США получило фактическое возрождение программы Стратегической оборонной инициативы (СОИ) в начале 2000 г., когда в структуре Пентагона было сформировано специальное ведомство – Missile Defense Agency. В сентябре 2009 г. программа вошла в новую фазу и получила название Global Ballistic Missile Defense System. Она должна защитить Америку не просто от ядерной атаки – а от массированного ядерного удара многих сотен боеголовок[1553].
Поддержание таких оборонных расходов продолжительное время невозможно, оно способно истощить даже такую могучую державу, как США. История знает немало примеров тому:
Накануне Второй мировой «имперский комиссар…» Г. Тереке предупреждал, что: «Вложенный в вооружение труд не может найти себе никакого другого применения, кроме одного – войны. Что касается гигантских военных расходов, то страна может вернуть их только в том случае, если она станет победительницей… прибавьте к этому, что в условиях быстрого прогресса техники оружие очень скоро устареет»[1554]. Американский посол У. Додд в 1938 г. приходил к выводу, что: «Логический исход усиленной гонки вооружений – новая война…»[1555],[1556].
Спустя полвека в 1987 г. П. Кеннеди издаст книгу «Взлет и падение Великих империй»[1557], в которой придет к выводу, что перед великим государством всегда стоит выбор: ружья, масло или инвестиции. На все денег просто не хватит. Наглядным подтверждением этого вывода стал пример Советского Союза, который пал, не выдержав расходов на новый виток гонки вооружений, заданный программой СОИ[1558].
Тяжесть военных расходов буквально душит Америку. Практически весь ее стремительно растущий государственный долг идет на покрытие именно военных расходов. Не случайно, что появляются такие предложения, какие делает Р. Стил, рекомендующий Америке уйти в свое полушарие, укрепить свои позиции на океанских рубежах и действовать по примеру британской “блестящей изоляции” прошлого века: «Если Америка не желает истощить себя в ходе реализации грандиозных амбиций, она должна восстановить чувство достижимого. Именно в чувстве реализма Соединенные Штаты нуждаются более всего. Нужно отставить политику военного контроля в глобальных масштабах, возвратить региональные проблемы лидерам регионов…»[1559]
Более конкретно эти взгляды отражают слова такого консервативного политика, как П. Бьюкенен: «Новый неоимперский вздор для нас непозволителен. Имея дефицит в триллионы долларов, огромный и растущий государственный долг, а также по 10 000 людей из поколения «беби бума», которые ежедневно получают право на социальное и медицинское обеспечение, США начинают сгибаться под тяжестью взятых на себя обязательств… Мы должны отказаться от империи и снова выдвинуть лозунг «Америка прежде всего»[1560].
Эти идеи получат некую попытку практической реализации в 2005 г., когда Белый дом выступит с инициативой создания зоны свободной торговли Америк, куда могли бы войти 34 страны Латинской Америки и Карибского бассейна. Тогда эта инициатива провалилась. Но в начале 2013 г. Б. Обама наряду с предложением о создании трансатлантического мегаблока, попытается реанимировать и инициативу 2005 г.[1561] И хотя эти планы еще весьма далеки от возрождения изоляционизма, в случае обострения мирового экономического кризиса Соединенные Штаты могут последовать примеру Британской империи, введшей в 1930-х гг. имперские преференции. Благодаря им Британия прошла через Великую Депрессию без особых потрясений. Протекционистские меры, введенные Великобританией одновременно с Соединенными Штатами, вынесли Депрессию наружу, что спровоцировало развязывание Второй мировой войны.
То же самое может произойти и на этот раз. Отказ Америки от глобальных имперских функций повергнет мир, лежащий вне «имперских преференций», в хаос новых локальных экономических и милитаристских конфликтов, украшенных религиозными, национальными и прочими мобилизующими символами. В его основе будет лежать глобальный передел ресурсов, рынков и сфер влияния, – это будет бескомпромиссная война за выживание. Никакая международная организация, как и сто лет назад, будет неспособна не только согласовать и учесть интересы всех стран и народов мира, но и остановить или подавить разгоревшиеся конфликты.
Америка не может отказаться от своей имперской ноши. Отказ от нее будет означать крах современной цивилизации, распад ее на множество непримиримых «правильно понятых эгоизмов», ведущих непрерывную и бескомпромиссную войну друг с другом. Но с другой стороны, Америка уже не может и нести свою ношу, как и народам мира все труднее платить имперскую дань североамериканскому суверену. Мало того, «имперская стратегия, – утверждает А. Уткин в своей книге «Американская империя», – способна подорвать стабильность международного сообщества именно в то время, когда международное сотрудничество и солидарность нужны более всего»[1562]. Получается замкнутый круг, который с каждым экономическим кризисом затягивается все туже. И выхода из этой ситуации не видно.
Не видно и появления нового мирового лидера. Несмотря на всю мощь поднимающегося Китая, он не может стать мировым лидером, поскольку не обладает необходимым уровнем универсализма и собственного развития, но главное – он не несет миру новой обобщающей идеи, способной вывести человечество на новый виток развития.

Последней альтернативой в этих условиях остается создание мирового правительства. К этой идее склоняются сегодня многие, начиная с миллиардера Дж. Сороса и кончая социалистом Ж. Аттали. «Для стабилизации и регулирования подлинно глобальной экономики, – утверждает Дж. Сорос, – нам нужна некая глобальная система принятия политических решений. Иными словами, нам необходимо глобальное общество для поддержания нашей глобальной экономики»[1563]. По мнению Ж. Аттали, в условиях современного кризиса либеральной глобализации «решения может быть два: вернуться к национальным рынкам, то есть протекционизму, либо создать глобальную систему управления». Протекционизм невозможен, таким образом, по мнению Аттали, остается лишь один путь, «чтобы обеспечить равновесие рынка и демократии», необходимо создать мировое правительство со своим планетарным банком, системой налогообложения, полицией и юстицией, единой мировой валютой и т.д. Однако, полагает Аттали, решение этой задачи может оказаться крайне непростым делом, «наверно, придется подождать еще более страшной войны (чем Вторая мировая), чтобы перспектива таких реформ воспринималась всерьез»[1564].
Глобальная война может начаться, например, с незначительного локального конфликта между США и Китаем из-за нефтяного месторождения, в спорных территорий Южно-Китайского моря, как полагал С. Хантингтон в своей книге «Столкновение цивилизаций», вышедшей практически одновременно с посвященной той же теме книгой З. Бжезинского «Великая шахматная доска» в 1996 г.
Первоочередным мотивом этих войн может показаться стремление к установлению контроля над нефтяными месторождениями. И отчасти этот действительно так. Ведь именно нефть, по мнению Гринспена, является главной проблемой для обеспечения экономического роста: «При прогнозировании мирового баланса спроса и предложения (нефти) нельзя не учитывать крайне нестабильную ситуацию на Ближнем Востоке. Это все равно, что не замечать огромного слона, способного сокрушить мировой экономический рост. я не знаю, как и когда будет урегулирован ближневосточный кризис. я знаю лишь то, что будущее Ближнего Востока имеет огромное значение… даже с учетом значительного снижения удельного потребления нефти это сырье настолько значимо для мировой экономики, что нефтяной кризис может нанести непоправимый ущерб»[1565]. Урегулирование Ближневосточной проблемы начнется уже при Гринспене. Сам глава Федерального резерва в связи с этим заметит: «Политические соображения не позволяют произнести вслух то, что и так всем известно: война в Ираке – это во многом война за нефть»[1566].
Но нефть не единственная и даже далеко не главная причина войны. На главную П. Кругман указывал в 2011 г., когда предлагал меры «военного кейнсианизма» для вывода Америки из кризиса: «Необходимо масштабно увеличить государственные расходы. Обычно это происходит во время войны». В качестве примера Кругман приводит Вторую мировую войну, которая вывела Америку из Великой депрессии. Для выздоровления экономики, по мнению нобелевского лауреата, нужен сравнимый проект[1567]. Причем эффективной может быть только война, развивал свою мысль год спустя П. Кругман, ссылаясь на исследования Б. Эйхенгрина и К. О’Рурка, а также Накамуры и Стейнссона, поскольку именно гонка вооружений дает максимальную отдачу на каждый вложенный доллар. «Но неужели война – единственный способ решить эту проблему? – риторически вопрошает в конце своей книги «Выход из кризиса есть» П. Кругман и сам отвечает. – К сожалению – если речь идет о значительном увеличении государственных расходов»[1568]. Возрождение идей гонки вооружений возвращает мир из начала XXI в., даже не во времена Р. Рейгана, а еще дальше в начало ХХ века, когда Дж. Оруэлл приходил к выводу, что: «Безработица страшнее войны»[1569]:
«Если Гитлер сможет решить проблему, сводящую в судорогах всю нацию и даже само государство, и тем самым привлечет на свою сторону рабочий класс, тогда он станет, несмотря ни на что… непобедимой силой…, – отмечал Э. Генри в 1934 г.,– если он не сможет победить этой проблемы, вся его постройка рухнет при любых обстоятельствах, ничто не спасет его от гибели… Такое значение имеет для Гитлера только одна проблема – проблема безработицы»[1570].
Программа решения этой проблемы была озвучена в 1933 г. Г. Герингом, который призывал – нужно финансировать, прежде всего, предприятия, производящие военную продукцию, поскольку «это поможет скорее ликвидировать безработицу»[1571]. В 1936 г. будущий западногерманский социал-демократический министр экономики К. Шиллер опубликовал книгу под названием «Проблема трудоустройства и порядок ее финансирования», в которой обосновывал данный вариант «трудоустройства»[1572]. Американский посол в Германии У. Додд в 1937 г. отмечал, что «сокращение безработицы произошло почти исключительно за счет гонки вооружений»[1573].
Ф. Рузвельт в связи с этим в 1937 г. заявлял: «Проблема безработицы существует не только у нас, но и во всех других развитых странах. Кое-где для борьбы с ней разворачивают гигантские программы производства вооружений. Однако мы, американцы, не хотим идти по этому пути»[1574]. «Нежелание» американцев объяснялось только одним – у них еще были ресурсы, позволяющие им содержать огромную армию безработных, в Германии таких ресурсов не было. Ф. Рузвельт кардинально изменит свои взгляды уже на следующий год, когда в США безработица снова пойдет вверх, а ресурсы будут близки к исчерпанию.
«Сейчас альфа и омега» политики Рузвельта, сообщал советский представитель из Вашингтона К. Уманский в конце 1938 г., – «формирование военного, морского и авиационного строительства, на которое он возлагает преувеличенные надежды экономического оживления… Поддержка его программы форсирования вооружений обеспечена ему при любом составе Конгресса…»[1575]. «Рузвельт мыслит программу вооружений как замену общественных работ», программу вооружений «надолго, ввиду ее непроизводительности, выдержать нельзя, и свертывание которой в определенный момент приведет к небывалой экономической катастрофе и крушению всего строя», – предупреждал в те же дни лидер конгресса производственных профсоюзов Дж. Льюис[1576].
Немецкий философ В. Шубарт, наблюдая развитие событий, в 1939 г. писал: «Сейчас нет почти ни одного изобретения, которое не имело бы отношения к войне или не было испытано на пригодность в военных целях. Промышленность производит в основном средства уничтожения или средства защиты от грозящего уничтожения. Расходы на вооружение чудовищны… Вооружаются, чтобы избавиться от безработицы. Нужно и дальше вооружаться, чтобы избавиться от безработицы. Благодаря этому экономика становится «здоровой». Однако не следует путать лихорадочный румянец чахоточного больного, обреченного на смерть, с розовощекостью здорового юноши. Прометеевская Европа стоит перед дилеммой: или вооружаться до зубов, что ведет к войне, или разоружаться, что ведет к массовому увольнению рабочих – и к большевизму. То есть у Европы есть выбор только между разными формами своего крушения. Она решилась на вооружение и войну; она пытается сохра нить себе жизнь тем, что готовит почву для своего окончательного самоуничтожения. Правда, этим она отодвигает развязку, но тем страшнее это произойдет. Европа напоминает того должника, который, чтобы выйти из затруднений данного момента, берет у ростовщика деньги под такие проценты, которые разорят его уже окончательно и бесповоротно»[1577].
«Война по-прежнему является наиболее вероятной отдушиной в случае, если социальные конфликты становятся неудержимыми», – полагают современные исследователи Г. Мартин и Х. Шуманн[1578]. По данным Центра анализа мировой торговли оружием, с 2002 по 2009 гг. расходы на вооружение в мире выросли с 770 до 1 335 млрд долларов – т.е. почти вдвое.
Современный демократический мир пытается разрешить существующие противоречия капитализма мирным путем за счет реализации масштабных инфраструктурных проектов, ипотечного кредитования, космических проектов – только в США сейчас разрабатывается, по меньшей мере, шесть новых типов пилотируемых космических кораблей и т.п. Но что будет, если эти проекты не окупятся в течение достаточно длительного периода времени? Чем занять растущую армию безработных, где взять прибыль для капитала? Эти силы способны разорвать на куски любое государство, любое общество. Одно их приближение ввергает общество в панику, выходом из которой прежде становилась только война. Канцлер О. фон Бисмарк назвал такую ситуацию: «Самоубийством из-за страха смерти»[1579].
Сегодня безработица вновь становится бичом всего человечества. Тот же Дж. Сакс отмечает, что «за последние четверть века условия труда в Америке существенно ухудшились. Безработица, достигшая высокого уровня, застыла на нем; страх потерять работу охватил все слои общества»[1580]. В Германии, по словам В. Хайтмейера: «неуверенность в перспективах на будущее постепенно охватывает все социальные слои. И одним из способов психологически справляться со стрессом и конкурентной борьбой является насилие»[1581]. П. Барнвик, глава машиностроительного гиганта Asea Brown Boveri (ABB), имеющего 1000 дочерних компаний в 40 странах, предупреждает: «Если компании не найдут достойного ответа на проблему бедности и безработицы, трения между имущими и неимущими приведут к заметному росту насилия и терроризма»[1582]. История еще не закончилась, и главная опасность кроется в том, что развитие сегодня упирается не в национальные, а планетарные масштабы. И Америка быстро теряет свое доминирующее положение.
Косвенно о внутреннем напряжении, растущем в США, говорит президентский указ 2012 г. – «Готовность ресурсов национальной обороны» («National Defense Resources Preparedness» (NDRP)), который в третий раз с начала XXI в. обновляет закон об обороне, предусматривающий тотальную мобилизацию Америки на случай возникновения угрозы войны. Причем закон теперь может быть применён и в мирное время, когда, по мнению президента, это «будет считаться необходимым и целесообразным для национальной обороны»[1583]. NDRP фактически дополнял National Defense Authorization Act 2012, в котором впервые была сделана попытка разрешить возможность заключения под стражу на любой срок, без суда любого американца подозреваемого в терроризме. И хотя под давлением оппозиции она была позже дезавуирована, тем не менее, ее появление говорит о существующем тренде.
Война – это неизбежный продукт естественного развития свободных рыночных сил. Война двигала развитием капитализма на протяжении всей истории его существования. «Закон, который управлял историей англии семнадцатого и восемнадцатого столетия, – отмечал накануне Первой мировой войны (в 1913 г.) английский историк Дж. Сили, – закон тесной взаимосвязи между войной и торговлей. Ибо в продолжении этого периода торговля естественно ведет к войне, и война покровительствует торговле»[1584]. О наличии этого закона предупреждал еще Адам Смит: «Торговля, которая должна бы естественно служить связью дружбы и союза… сделалась самым обильным источником раздора и вражды»[1585]. Тот же закон двигал и мировыми войнами XX века.
Может ли какой-нибудь мирный проект «военного кейнсианизма» осуществить возрождение американской экономики, как предлагает П. Кругман[1586]? Т.е. создать достаточно емкий государственный спрос, который будет способен вытянуть экономику из кризиса. Если взглянуть в историю, то можно найти немало примеров подобных проектов, начиная со строительства Египетских пирамид и производства предметов роскоши в XVIII в. С другой стороны, для ответа на этот вопрос необходимо оценить, чем заплатила Америка за Первую и Вторую мировые войны – в Первой доллар потерял более половины своей стоимости, во Второй – государственный долг вырос почти в 6 раз, для его погашения за следующие 30 лет доллар был вынужден упасть почти в 5 раз[1587]. Сегодня доллару уже некуда падать, а долгу – расти.
Но самое главное, что выход из Великой депрессии Америке принесли не масштабные государственные расходы, не «военный кейнсианизм», не «новый курс» Ф. Рузвельта, а непосредственно сами войны. Именно война дает победителю те дивиденды, которые окупают государственный долг, израсходованный на гонку вооружений. А. Гитлер вполне осознавал эту данность: «Выплатить образовавшийся во время войны долг вообще не составит проблемы. Германским мечом было добыто столько земель, что… произошел огромный прирост национального богатства, который во много раз превышает все военные расходы. Включение 20 миллионов дешевых иностранных рабочих в экономический процесс в Германии принесло прибыль гораздо большую, чем образовавшийся во время войны долг Рейха.
Нужно только высчитать, какую прибыль можно извлечь из того, что иностранный рабочий, в отличие от немецкого, получает не 2000, а 100 рейхсмарок в год»[1588].
Главный выигрыш в мировых войнах XX в. достался Америке, и он сделал ее мировым лидером. Основную прибыль принесла «военная добыча» в виде открытия новых рынков сбыта, притока европейского золота, получения долларом статуса мировой валюты, включения более миллиарда дешевых рабочих рук из развивающихся стран и т.п. Не случайно Г. Форд по итогам Первой мировой отмечал, что для Америки «война это денежная оргия»[1589]. Европейские войны XX вв., в том числе холодная, играли для соединенных Штатов ту же роль, что и завоевательные войны для древнего Рима до н.э[1590].Однако в настоящее время, без применения каких-то новых достижений научно-технического прогресса развязывание масштабной войны грозит уничтожением всех основ цивилизации. Но главная проблема заключается в том, что на этот раз непонятно, что может стать военной добычей?[1591]
На сегодняшний день нет ни одной идеи, которая бы указала хотя бы направление выхода из очередного тупика. Ведущие аналитики все более поддаются чувству растущего пессимизма, пример которому дают Г. Мартин и X. Шуманн: «Пока еще процветающие регионы мира накапливают потенциал будущего конфликта, который отдельные страны и их правительства скоро уже будут не в состоянии разрядить. Если этот курс не будет вовремя изменен, неизбежна, согласно определению Поланого, защитная реакция»[1592]. Реакция в виде новой войны за передел ресурсов и рынков сбыта, за уничтожение избыточного капитала, и это будет началом агонии, отката цивилизации назад в небытие, в котором закончила свои дни и некогда могущественная Римская империя.