Прекрасный новый мир

Взгляды Америки и вообще англосаксов всегда существенно отличались от тех, которые господствовали в континентальной Европе. Мало того, Америка является мировым лидером и, естественно, она не могла не дать человечеству своего видения будущего. И оно, словами президента США Б. Клинтона, сказанными в 1998 г., казалось, дарила миру, находящемуся в тревоге и смятении, луч надежды: «У нас явно есть средства для того… чтобы превратить миллиарды и миллиарды людей по всему миру в глобальный средний класс». Президенту вторил экономист неолиберальных взглядов Дж. Саймон: «В течение одного-двух столетий все государства и большая часть человечества будут жить так, как сегодня живут в западных странах или даже лучше».


Первыми сомнение в столь радужных перспективах высказали сторонники ресурсно-демографических ограничений. Например, согласно данным Фонда дикой природы (WWF, доклад «Живая планета 2012»), для достижения населением земли уровня благосостояния развитых стран, к середине нынешнего столетия потребуется почти три планеты, а США – четыре. Дж. Стиглиц в связи с этим замечал: «Мир старался подражать Америке, но если бы ему это действительно удалось, мир не смог бы выжить»[1231]. Как оказалось, не смогут выжить даже сами Соединенные Штаты, правда, не по ресурсным, а по политэкономическим причинам.
Всего через десять лет после выступления Б. Клинтона традиционный средний класс начнет исчезать в самой Америке. «Во всех наиболее экономически развитых странах мира – от Соединенных Штатов до Австралии, от Великобритании до Японии – массовое процветание быстро исчезает, – отмечали уже в 1996 г. Г. Мартин, Х. Шуманн. – Атака на весь средний класс превращается в пожар, который уже охватил значительную часть указанной передовой прослойки мирового сообщества… Социальное связующее, удерживающее общества от распада, стало хрупким и начало крошиться. Надвигающееся политическое землетрясение является угрозой всем современным демократиям»[1232].
В 2012 г., согласно исследованию Pew Research Center, конфликт между бедными и богатыми в США затмил собой даже проблемы иммиграции и межрасовых отношений. Количество американцев, высказавшихся за то, что этот конфликт «очень сильный», с 2009 г. выросло в два раза и достигло 30%, а «очень сильный» и «сильный» – 66%. Наиболее недовольна существующим положением молодежь ~24 лет[1233]. И это еще даже не кризис, а только его преддверие. Что же будет после того, как кризис углубится и приведет к разорению среднего класса?
Ничего нового, человечество уже неоднократно проходило через подобные испытания. Например, Германия 1920–1930-х гг., в которой в результате экономического кризиса и вырвавшейся на свободу гиперинфляции, «средние классы были в значительной степени уничтожены»[1234]. Один из богатейших людей мира Дж. П. Варбург позже в связи с этим признавал: «Крайне сомнительно, чтобы Гитлер когда-либо пришел к власти в Германии, если бы перед этим обесценивание немецких денег не уничтожило средний класс»[1235]. «Только люди, у которых есть дом и надежная работа, а следовательно, и материально обеспеченное будущее, являются гражданами, способными воспринять демократию и воплотить ее в жизнь. Истинная правда, – констатирует У. Бек, – состоит в том, что без материальной обеспеченности нет ни политической свободы, ни демократии, а потому все находятся под угрозой со стороны новых и старых тоталитарных режимов и идеологий»[1236].
До последнего времени англосаксонские страны счастливо избегали диктаторского правления. Почему? Ф. Рузвельт отвечал на этот вопрос в разгар Великой депрессии: «Мы – богатая страна. мы можем себе позволить заплатить за социальные гарантии и экономическое процветание, не жертвуя при этом своими свободами»[1237]. В начале XXI в. ситуация изменилась. Несмотря на то, что Америка стала единственным мировым лидером, в экономическом плане она находится в худших условиях, чем в 1930-е гг.
Многие американцы видят угрозу и предлагают свои пути ее решения:
Социалисты в лице, например, Р. Райха, демонстративно дистанцируясь от ультралевых и ультраправых и одновременно поклоняясь отцам либерализма в лице М. Фридмана, по сути, призывают к социализму, хотя прямо и не говорят об этом. Но предложения Р. Райха, изложенные в книге «Послешок» и включающие введение обратного подоходного налога, маргинального налога на богатых, бесплатного высшего образования и всеобщего медицинского страхования, увеличения доли общественных услуг и т. п., являются ничем иным, как повторением опыта социальных государств Европы[1238]. «Без возрождения духа социальной ответственности, – развивает идею Дж. Сакс, – осмысленное и устойчивое восстановление экономики невозможно… Процветание Америки в XXI в. требует государственного планирования, государственных инвестиций и четко сформулированных, долгосрочных политических целей, основанных на разделяемых обществом ценностях»[1239]. И сегодня в Америке подобные настроения весьма популярны, в результате «существует вероятность, что ко второй половине этого века США превратятся в настоящее социальное и социалистическое государство…», – полагает Д. Мойо[1240].
Однако социализм, помимо соответствующих экономических условий, предъявляет достаточно высокие моральные требования к своим членам, т.е. подчинения своих эгоистичных интересов, интересам общества. А в американском мире наблюдаются прямо противоположные тенденции: о «нравственном кризисе в западном обществе» пишет даже такой апологет неолиберализма, как Д. Лал[1241], и полевевший в последние годы Д. Сакс: «В основе экономического кризиса, переживаемого Америкой, лежит моральный кризис… Величайшей национальной иллюзией Америки можно считать убеждение, что здоровое общество можно организовать на основе целеустремленной погони за богатством. Свирепая, охватившая все общество погоня за богатством истощила американцев… Американское общество стало жестким, агрессивным, а элиты Уолл-стрит, нефтяные магнаты и ведущие политики в Вашингтоне проявляют самую высокую степень безответственности и эгоистичности»[1242].
В поисках истоков этого нравственного падения Г. Химмельфарб возвращается к «переоценке ценностей» Ф. Ницше, которая должна была стать финальной, завершающей революцией, революцией против античных и иудеохристианских добродетелей. «Смерть Бога» для него означала смерть нравственности и смерть истины – в первую очередь истинности любой морали. Отныне не будет добра и зла, добродетелей и пороков. Будут только «ценности». Так началась «деморализация» значительной части западного общества»[1243].
Поясняя, чем отличается общество, базирующееся на «ценностях», от того, которое основывалось на «морали», Г. Химмельфарб сравнивает современное «нововикторианское» американское общество с английским викторинской эпохи. Воплощением викторианских добродетелей XIX в. был английский джентльмен, поведение которого определял неписаный моральный кодекс, основанный на обычаях и традициях, включавший «цельность характера, честность, щедрость, смелость, милосердие, вежливость, уважение к другим»[1244]. «Нововикторианский» кодекс, напротив, «не укоренен в традиции и носит искусственный характер, он должен быть закреплен законодательно и соблюдаться в принудительном порядке»[1245].
Более резко и контрастно разделил эти два мира накануне Второй мировой войны (1939 г.) В. Шубарт: «О том, какие ужасные глубины кроются в английской душе, говорит история британских королей, более жестокая и полная убийств, чем многие другие. Наполеон, знавший своих противников, называл англичан совершенно дикой расой. Без той сдерживающей узды, которую накладывает на него дворянский образ мыслей, англичанин был бы невыносим. Стереть это с него – и пред нами предстанет чистый американец. Ярко выраженный американизм – это англосакство без джентльменского идеала, форма вырождения английской сущности, прометеевский мир, не смягченный готическими ценностями»[1246].
Неолиберализм отличается от классического либерализма так же, как «новое викторианство» от идеалистического викторианства XIX в., как американизм – от английского джентльменства. Истинный американизм наиболее ярко проявил себя с началом кризиса стагфляции, когда неприкрытое поощрение эгоизма в рейгановско-тэтчеровскую эпоху привело, по словам Д. Янкеловича, к утрате «традиционных ограничений эгоцентризма, которые классики либерализма, например, Юм и Смит, считали необходимыми для создания здорового общества, (их) больше не существует»[1247].
Деградация общества стала, по-видимому, одной из причин того, что за 20 лет либеральных реформ с 1990 по 2010 гг. количество заключенных в США выросло более чем в три раза – с 0,22% до 0,74%. Соединенные Штаты стали абсолютным мировым лидером по данному показателю, при населении 5% общемирового в американских тюрьмах сидит четверть всех заключенных мира, «а каждый заключенный стоит государству столько, будто он учится в престижных университетах Лиги плюща»[1248]. Погрязший в долгах штат Калифорния ежегодно выделяет 50 тыс. долл. на содержание одного заключенного, что в семь раз превышает сумму, выделяемую на каждого школьника. Двадцать лет назад расходы на высшее образование в Калифорнии были в два раза выше, чем расходы на содержание в местах лишения свободы, сегодня ситуация диаметрально противоположная[1249].
Либертарианцы дают свой ответ на проблемы, угрожающие Америке. Главную их причину они находят в усилении корпоративизма. Меры борьбы с этим злом предлагаются в одной из статей в Project-Syndicate (2012 г.), под которой подписался и лауреат нобелевской премии по экономике Е. Фелпс. Авторы статьи считают, что «легитимность корпоративизма разрушается вместе с финансовым здоровьем правительства, полагающегося на него. Если политики не могут отменить корпоративизма, он похоронит себя сам в долгах и дефолтах, и капиталистическая система возродится из дискредитировавших себя обломков корпоративизма. Тогда «капитализм» вернет себе свой истинный смысл, а не тот, который приписывают ему корпоративисты, стремящиеся спрятаться за ним, и социалисты, стремящиеся очернить его»[1250].
Другими словами, Е. Фелпс и С. Аммоус предлагают ни много ни мало для возрождения духа капитализма уничтожить государство. Современные проблемы объясняются именно провалом попыток «сократить государство» при Р. Рейгане и М. Тэтчер, утверждает другой нобелевский лауреат и крестный отец неолиберализма М. Фридман. По его словам, этому помешало влияние «железного треугольника» – льготников, бюрократов и законодателей – сложившегося в предшествующие периоды[1251]. Наиболее ярко борьба с государством выразилась в «движении чаепития», главной идеей которого, отмечает Д. Сакс, является утверждение, что «индивиды знают, что для них лучше всего, и их надо оставить в покое, освободив от налогов, которых требуют с них государство, и от нравственных обязательств по отношению к другим людям»[1252]. Выразителями подобных крайне правых взглядов, по словам Д. Хэкера и П. Пирсона, стали экономические круги, поддерживающие Республиканскую партию, такие как: организация «Американцы за налоговую реформу» Г. Норквиста, влиятельные аналитические центры, типа Heritage Foundation, а также лоббистские организации на уровне штатов, например, Американский законодательный совет, финансируемый консервативными мультимиллиардерами Кохами[1253].
Наиболее наглядным примером, отражающим позицию «истинных капиталистов», является требование введения либерализма в бюджетной сфере, основывающееся на бездефицитном бюджете, четко ограниченных функциях и расходах государства, максимум 20– 25% ВВП. Кто бы мог возражать против этого, но помимо чисто политических проблем, для решения которых, очевидно, полиции окажется уже недостаточно, потребуется армия и пулеметы, возникают и экономические. Ведь сегодня именно государство, перераспределяя доходы и увеличивая государственный долг, создает тот самый спрос, который и позволяет функционировать рыночной экономике. Рыночная экономика в развитых странах мира сегодня существует только и исключительно благодаря дефициту государственного бюджета и налоговому перераспределению доходов.
В США государственный спрос сегодня составляет около 40% ВВП (33% – в 2000 г.)[1254] В случае предлагаемого снижения налогов, при наличии сбалансированного бюджета он сократится более чем в 2 раза. Частный сектор не сможет компенсировать этой потери. Проблема заключается в том, что доходы от снижения налогов концентрируются, прежде всего, среди на порядок, а то и два более узкого круга лиц, по сравнению с теми слоями общества, которые и создают основной массовый спрос. Государство, перераспределяя доходы, способствует увеличению спроса. Кроме этого, за счет дефицита бюджета оно создает дополнительный спрос для того же частного сектора. Куда и кому собираются сбывать свою продукцию и услуги «любители чая»? Отказавшись от государственного перераспределения и спроса, американская экономика просто захлебнется и камнем пойдет на дно кризиса перепроизводства.
В современных условиях подрыв государства – это прямое движение к хаосу и кровавой анархии, это полное уничтожение не только экономики, общества, но и цивилизации вообще. Совершенно не случайно Дж. Сорос в своей книге «Кризис мирового капитализма» отмечает, что: «рыночный фундаментализм представляет сегодня большую опасность для открытого общества, чем любая тоталитарная идеология»[1255].
Однако как ни парадоксально, но именно борьба с государством и ведет рыночных фундаменталистов к проклинаемому ими корпоративизму: Непрекращающуюся борьбу с государством вел и А. Гринспен, и Р. Рейган и оба Дж. Буша и т.д., они последовательно отменяли все нормы и правила, уничтожали регулирование, т.е. сокращали присутствие государства в экономике, но именно это и привело к появлению корпоративизма. И это не случайно. Закон развития заключается в том, что именно неограниченная свобода неизбежно приводит к монополизму и корпоративизму, которые являются ничем иным, как высшими формами развития капитализма.
Противоречия между «социалистами» и «либертарианцами» в США достигли такого накала, что американский историк А. Херман уже пишет статью: «Грядущая американская гражданская война – производители против берущих»[1256]. Л. Харрис публикует книгу «Следующая Американская гражданская война?» – между голубыми и красными – когнитивной элитой и натуральными либертарианцами[1257]. Дж. Роджерс заявит: «Я… беспокоюсь о (возможности беспорядков) в Соединенных Штатах и Европе. В этих регионах социальный протест будет самым сильным»[1258]. Г. Глен, директор The Trends Research Institute, призывает готовиться к гражданской войне,[1259] Д. Сакс предупреждает, что «в Америке отчаяние и цинизм распространены очень широко»[1260]. Страх перед угрозой гражданской войны выплескивается в последнее время на страницы газет с такими заголовками, как «Мы готовимся к масштабной гражданской войне»[1261], «Как выжить в пригородах во время социального коллапса»[1262] и т.п.
Обострение экономического кризиса неизбежно до крайности радикализует эти противоречия, создав угрозу если не гражданской войны, то кардинального потрясения порядка и основ американского общества. И тогда у государства не останется другого выхода, как перейти к чрезвычайным мерам.
О возможности подобного варианта развития событий в современной Америке говорит хотя бы закон о национальной безопасности 1996 г., принятый в ответ на теракт, жертвами которого стали 157 человек, или программа национальной безопасности 2003 г., принятая по итогам теракта 11 сентября. Свобода личности будет уничтожена полностью, а для поддержания порядка будет задействована армия. Например, когда в августе 2011 г. в бедных кварталах Лондона вспыхнули беспорядки, премьер-министр Д. Камерон без колебаний предупредил, что для охраны порядка будет использована армия. И это в Англии, где до последнего времени полицейские не носили оружия.
Характеризуя меры американского правительства, А. Гринспен писал: «Раздутая проблема защиты наших институтов проявлялась в каждом решении. В 2002 г. была подготовлена новая программа национальной безопасности, которая ограничивала свободу личности… становилось возможным вмешательство в личную жизнь… Интересно, как выглядели бы Соединенные Штаты сегодня, если бы произошел второй, третий и четвертый теракт? Выдержала бы это наша культура? Смогли бы мы поддерживать экономику в жизнеспособном состоянии… Надеюсь, что смогли бы… но все же не могу до конца избавиться от сомнений»[1263].
Не случайно помимо принятия после событий 11.09.2001 USA PATRIOT Act, вводившего чрезвычайные меры, было создано Министерство внутренней безопасности – Department of Homeland Security (DHS) со штатом более 220 тыс. сотрудников и бюджетом свыше 50 млрд. долл. (2009 г.)[1264]. DHS было дополнено созданием «Информационной системы предотвращения терроризма» «Terrorism Information and Prevention System». Одной из последних новостей от DHS стало объявление в феврале 2013 г. о закупке ведомством 1,6 млрд патронов для тренировочных целей[1265].
Чрезвычайные меры в условиях все углубляющегося кризиса постепенно приведут к установлению прямой военной диктатуры. И она будет востребована большинством общества: подчиняясь инстинкту коллективного самосохранения, оно воспримет диктатуру как средство защиты от растущей анархии. Пример такой внутренней самоорганизации дает Е. Ржевская, которая в поисках истоков фашизма открыла в германском народе непременность «в осуществлении своих нужд, в поддержании повседневных навыков, привычек, чтобы не поддаться хаосу, выстоять. Только со временем, с расстояния я смогла оценить этот властный инстинкт самосохранения… в своей массе немецкий народ, тот каким он был тогда, скорее готов подпасть под насилие, чем под хаос или угрозу его»[1266]. Н. Бердяев, наблюдая европейскую действительность, 1920–30 гг. отмечал: «организованность и порядок, подчинение человека авторитарным началам вдохновляло intellectuels Западной Европы. Боялись более всего анархии в душах и анархии в обществе»[1267].
Чувством, ведущим к диктатуре, является страх. У немцев в 1930-е гг. он, по словам В. Шубарта, «достиг невероятного размаха и глубины»[1268]. О силе этого страха дает представление запись Геббельса 1926 г.: «Судьба делает из нас мужчин. Хозяйственный кризис, безработица, страх перед будущим, пришибленное судьбой поколение… Мы идем навстречу краху»[1269]. Страх «характерен и необходим для Запада…, – отмечает В. Шубарт. – Его назначение – лишить будущее ужаса неизвестности»[1270].
Сегодня призрак страха возникает вновь: уже давно не 80-е годы, когда, пишет Т. Фишмен – чикагский эссеист, переживавший бум фондовый рынок «выезжал на определенном рейгановском оптимизме: люди, у которых были деньги, считали, что им будет позволено существенно их приумножать, по крайней мере, временно. Нынешним же рынком движет страх»[1271]. В настоящее время «демократии угрожает не бедность, а страх перед бедностью», – вторят Г. Мартин, Х. Шуманн[1272]. «За последнюю четверть века…, – отмечает Д. Сакс, – страх потерять работу охватил все общество»[1273].
Пока «оптимизм» удается поддерживать за счет ««стимулирующих» расходов и снижения налогов. Однако «все эти методы были хитроумными уловками, которые отвлекали американцев от более радикальных реформ…, – считает Д. Сакс, одновременно, – волны коммерческой рекламы, кампаний по формированию общественного мнения и официальной пропаганды, непрерывно обрушивающиеся на американцев в течение более 100 лет, изменили психику американцев… Технологии массового убеждения стали всеохватывающими»[1274].
Распространению подобных технологий способствовало вето, наложенное Р. Рейганом на так называемую «Доктрину справедливости», согласно которой Федеральная комиссия по связи следила за тем, чтобы все владельцы лицензий на вещание представляли спорную информацию «честно, беспристрастно и толерантно». В 1987 г. «Доктрина…» была вообще отменена[1275]. Следующим шагом стала монополизация средств массовой информации. Важным этапом на этом пути стало подписание президентом Б. Клинтоном в 1996 г. закона о телекоммуникациях, который фактически разрушил последние барьеры на пути концентрации радио– и телевизионных СМИ[1276]. По словам помощника министра финансов в администрации Р. Рейгана П. Робертса, СМИ когда-то «были независимы, но при клинтоновской администрации сконцентрировались в руках кучки «мегавладельцев»». При этом ценность активов этих информационных корпораций зависит от наличия периодически обновляемых федеральных лицензий, что ставит их в зависимость от правительства[1277].
Если прежние технологии «убеждения» базировались на относительно простых видах пропаганды, а «отвлечения» – на пиве и футболе, сексуальной революции, наркотиках и т. п., то сейчас все большую популярность получают технические средства «промывания мозгов», «отвлечения», «информационного шума» и тотального контроля не только поступков, но и мыслей, которые современные средства массовой информации, интернета и систем безопасности уже делают практически вездесущими и подавляющими.
Совсем как в «451 градусе по Фаренгейту» Р. Брэдбери или в «1984» Дж. Оруэлла, только на новом гораздо более высоком и могущественном техническом уровне. И этот мир уже наступил, утверждает в своей уже не фантастической книге известный своей проницательностью К. Хеджес «Империя иллюзий: Конец грамотности и триумф спектакля» (2009)[1278]. Современный мир действительно живет в мире иллюзий, направленных на формирование «позитивного мышления» и «рациональных ожиданий». Такому обществу «даже войну, – отмечает Дж. Сакс, – можно преподнести как новый товар. Администрация Буша рекламировала вводную часть войны в Ираке… в знакомом красочном, быстром и графически мощном стиле телевизионной рекламы»[1279]. Эти иллюзии, наряду с деградацией воспитания и образования, дробят и зомбируют общество до такой степени, что оно просто перестает адекватно воспринимать реальность.
По мере дальнейшего углубления экономического кризиса поддерживать искусственный «оптимизм» станет все сложнее, придется задействовать более серьезные средства. Тайлеран в этой связи замечал: «На штыки можно опираться, но лежать на штыках не может никто»[1280]. Диктатура – это временная форма власти, которая призвана для краткосрочной мобилизации общества, например, во время войны. Однако если кризис продолжается, то возникает потребность в некой долгосрочной идее, ради которой общество согласится жертвовать своими свободами и правами.
О том, какие идеи уже сегодня начинают доминировать в Америке, указывает Д. Сакс: «После Клинтона в США больше не было правоцентристской республиканской партии и левоцентристской демократической. Пожалуй, в США возникли две правоцентристские партии…» «Деньги, предоставляемые крупными корпорациями, тянут обе партии вправо»[1281]. Господство правой идеологии в условиях корпоративного государства неизбежно тянет его элиты к фашизму. Не случайно вашингтонский журналист У. Грейдер приходит к выводу, что «мы находимся в предфашистской ситуации»[1282].
Нынешняя ситуация действительно напоминает 1930-е гг., когда министр внутренних дел США Г. Икерс отмечал: «Монополисты ведут сознательно дело к развязыванию фашизма… У нас вершат дело меньшинства («сосредоточившие в своих руках большинство материальных средств воздействия»). Они управляют народнымхозяйством, они же в лице католической иерархии воздействуют на нашу внешнюю политику и срывают социальное законодательство, они же мешают проводить законы, в которых заинтересован народ»»[1283].
Тенденцию превращения либерального демократа в провозвестника фашизма можно наблюдать даже на примере такого популярного философа, как Ф. Фукуяма, который в 1991 г. провозглашал безальтернативность либеральной демократии, а в 2012 г. приходит к выводу, что «критика глобализации должна быть привязана к национализму в качестве стратегии мобилизации… Продукт должен быть синтезом идей с обеих сторон, левой и правой… Идеология должна быть популистской; заявление должно начинаться с критики элит…»[1284]. Эти идеи вплотную подходят к тем, которые лежали в основе германского фашизма 1930-х гг. Тот же синтез национализма, правых и левых идей, левый популизм.
Почему левый популизм? – потому что на деле «в гитлеровской экономике ничего социалистического не было…, – отмечает Г. Джеймс. – Коллективизм нацистов был явлением политическим, а не экономическим»[1285]. И. Сталин указывал, что фашизм германского типа «неправильно называется национал-социализмом, ибо при самом тщательном рассмотрении невозможно обнаружить в нем даже атома социализма»[1286]. По мнению И. Феста, для Гитлера: «социалистические лозунги были частью манипулятивного идеологического подполья, служившего для маскировки, введения в заблуждение»[1287].
Автор известного «Красного террора» С. Мельгунов, еще в начале 1920-х, в своей книге, посвященной интервенции в Сибири, замечал по этому поводу: «Никогда не следует забывать того, что не без язвительности отметил французский наблюдатель сибирской жизни в то время, полк. Пишон. Он писал в своем докладе: «Как общее правило, нужно заметить, что каждый теперь в России и Сибири считает нужным кутаться в социалистический плащ: это модное одеяние всех людей, делающих или желающих делать политику. И поэтому нельзя давать себя обманывать политическими вывесками: под ними зачастую прячутся мысли и программы, диаметрально противоположные официальным девизам»»[1288].
Фашизм – это форма либерализма в критической стадии его развития. Вся идея неолиберального государства строится на утверждении, что можно разделить политику и экономику[1289]. «Необходимой предпосылкой материального благосостояния являются в первую очередь экономические/гражданские, а не политические свободы, – утверждает один из либертарианских проповедников Д. Лал. – Поэтому, хотя демократия, вероятно, является предпочтительной формой правления, поскольку она способствует достижению весьма важной цели – свободы как таковой, ее практическая ценность как инструмента процветания неоднозначна. Для развития важна не политическая, а экономическая свобода…»[1290]
Т.е. можно сочетать диктатуру в политике и свободу в экономике. И этот режим будет являться образцом неолибертарианской «демократии», например, как режим Пиночета в Чили. Ф. Хайек был под таким сильным впечатлением от А. Пиночета, что призвал М. Тэтчер взять за образец эту южноамериканскую страну для проведения аналогичных реформ[1291]. М. Фридман в свою очередь уговаривал президента Р. Никсона последовать примеру Пиночета[1292]. Однако попытки апостолов неолиберализма навязать чилийский «передовой опыт» Великобритании и США тогда не удались. Зато они имеют наглядные примеры воплощения в истории: идеи Ф. Хаека и М. Фридмана в полной мере были реализованы в 1920-х г. в Италии, где Б. Муссолини, так разъяснял цель установления им фашистской диктатуры: «Укрепление государства политического, всесторонняя демобилизация (либерализация) государства экономического»[1293].
Национал-социализм Гитлера и неолиберализм Хайека на деле являлись лишь разными стадиями реализации одной и той же неолиберальной доктрины. М. Хоркхаймер в связи с этим замечал, что: «Тоталитарный режим есть не что иное, как его предшественник – буржуазно-демократический порядок, вдруг потерявший свои украшения». По словам другого немецкого философа Г. Маркузе: «Превращение либерального государства в тоталитарное произошло в лоне одного и того же социального порядка. Именно либерализм «вынул» из себя тоталитарное государство как свое собственное воплощение на высшей ступени развития». Муссолини, Гитлер, Пиночет по своей роли, служили лишь наемными управляющими, на что указывал еще Дж. Бёрнем в 1940 г. в своей книге «Революция менеджеров», истинными протагонистами фашизма являются идеологи неолиберализма, такие как Ф. Хайек, М. Фридман и т.п. Реализация их идей, в конечном итоге, неизбежно и неотвратимо приводит общество к фашизму.
Чем отличалась диктатура А. Пиночета от диктатуры Б. Муссолини? По большому счету только уровнем индустриального развития Чили и Италии и состоянием внешних рынков. Итоги правления Пиночета предопределил начавшийся рост мировой экономики, а Муссолини – сползание мира в Великую Депрессию.
Несмотря на всю схожесть ситуации между Германией начала 1930-х гг. и современной Америкой, существующие различия, по-видимому, сделают невозможным повторение Соединенными Штатами опыта Европы. Фашизм начала ХХ в. имел в своей основе национальную идею, которая сегодня в США размыта потоками иммигрантов. У американцев ввиду их двухпартийной организации нет и настоящей политически оформленной социальной идеи. У них не остается ничего, кроме их собственного радикализованного индивидуализма, что в условиях кризиса, очевидно, не позволит сформироваться какой-либо общенациональной объединяющей идее.
Вследствие этого дальнейшее углубление кризиса приведет к распаду государства. Причина этого заключается в том, что критическое снижение экономического потенциала общества неизбежно ведет к переходу на более низкий уровень развития. Для современных постиндустриальных стран, где индустриальный и сырьевой сектора занимают незначительное место, переход на более низкий энергетический уровень означает распад государства, на образования способные обеспечить свое выживание на более низком экономическом и политическом уровне.
Набирающие силу процессы дезинтеграции можно наблюдать уже в наше время. По словам генерального секретаря ООН Б. Бутрос-Гали: «Сегодня мы живем посреди всемирной революции. Планета зажата в тисках двух мощнейших противодействующих сил: глобализации и дезинтеграции… История показывает, что застигнутые революционными преобразованиями редко понимают их конечный смысл»[1294]. О том, какие масштабы могут принять эти революционные преобразования, предупреждал в свое время Комитет по международным отношениям американского сената госсекретарь США У. Кристофер: «Если мы не найдем способа заставить различные этнические группы жить в одной стране… то вместо нынешних сотни с лишним государств мы будем иметь 5000 стран»[1295]. Если в 1914 г. в Европе было 17 государств, в 1922 г. – 24, то в 2000 г. – 44 государства. Экономическая несамодостаточность большинства этих государств вынудит их постоянно враждовать между собой за ресурсы развития.
Но это будет только началом, параллельно с ослаблением государства будут набирать силу анархические тенденции. Возможности поддержания стабильной власти будут все более сокращаться, ограничиваясь лишь отдельными защищенными «островками стабильности», окруженными все более расширяющимся морем хаоса и анархии.
Вот, например, как представляет эти «островки» автор книги «2037 – наши будни в будущем» Б. Гебхардт, по мнению которой, через 25 лет Германия будет процветать, работу, свободное время и семейную жизнь будет проще совмещать. Здоровый образ жизни станет нормой. Роботы облегчат уход за престарелыми, они будут выполнять тяжелую работу и т.п. Однако счастье не для всех, а только для тех, кто будет проживать в «закрытых зонах» – охраняемых огражденных районах. Таким образом, более благополучные граждане смогут отделиться от неудачников – число которых значительно возрастет. Но положение и тех, кто окажется среди счастливчиков также не дает поводов для особой зависти. Это будут люди, не имеющие постоянной работы, которые вследствие обострения конкуренции будут вынуждены сидеть на психотропных препаратах для повышения работоспособности и настроения. Работа до конца жизни станет для них нормой[1296].
При этом Б. Гебхардт подчеркивает, что старалась сосредоточиться на позитиве и показать шансы, которые откроются человечеству в будущем. Но эта «островная модель» лишь на другом уровне воспроизводит существующую модель развития, что неизбежно приведет к тем же результатам – т.е. дальнейшему и все ускоряющемуся истощению ресурсов экономического развития и прогрессирующему росту социального неравенства. Затухание экономических стимулов, на фоне истощающихся ресурсов развития приведет к «схлопыванию цивилизации». Численность населения сократится в десятки раз, не только высокие, но даже основные технологии будут утеряны, и человечество в течении всего нескольких поколений вернется на первобытный уровень.
Именно такой сценарий развития событий рисует В. Пономаренко в своей книге «Проблема 2033», появившейся в 2001 г.: «На месте 8–9 млрд людей, которые будут жить через 25–30 лет, останется не более 500 млн, оставленных нашими стараниями на почти бесплодной Земле с отравленной водой и атмосферой. Крах человечества ожидается около 2030 г.». «У людей был шанс построить уютный дом на Земле. Он был использован по-варварски. Другого шанса не будет. Тех циклов, о которых говорили Спенсер, Шпенглер, Сорокин и Тойнби у глобальной промышленной цивилизации не будет. Она появилась на Земле впервые и исчезнет навсегда. Экспоненциальный рост сменится экспоненциальным распадом»[1297]. По мнению футуролога Дж. Нэсбитта, индустриальная эпоха и ее массовое благоденствие в конце концов станут не более чем «эпизодической вспышкой на экране истории экономики»[1298].
Подобные прогнозы апокалипсического будущего, начиная с Римского клуба, строятся на исчерпании природных ресурсов планеты. Но дело не только в ресурсах, и вернее даже не столько в них, а в человеческой энергии, преобразование которой и является основной движущей силой капитализма[1299]. Источники этой энергии, которые обеспечивали развитие человечества на протяжении четырех последних столетий, подходят к концу, и при сохранении существующей модели это неизбежно приведет к «схлопыванию экономики». В результате человечество может уничтожить себя само даже при избытке природных ресурсов[1300].
Внутренний кризис из политического и социального превратится в борьбу за выживание, и тогда никакие сдерживающие силы не будут в состоянии остановить взорвавшейся стихии. Ни полиция, ни армия не смогут ничего противопоставить ей, наоборот, обладая оружием и соответствующими навыками, они сами примут в этой борьбе самое активное участие. Это будет борьба не за красных и белых, а бескомпромиссная война за выживание. Она будет продолжаться до тех пор, пока будет, что и кому делить, а потом затихнет сама собой, среди разоренной и безжизненной пустыни.
Есть ли альтернатива подобному сценарию? Есть, утверждал 3. Бжезинский еще в 1970 г.: «Технотронная эра способствует появлению более управляемого общества. Такое общество было бы во власти элиты, не сдерживаемой традиционными ценностями. Скоро возможно будет устанавливать почти безостановочное наблюдение за каждым гражданином и поддерживать обновляемые базы, содержащие даже самую личную информацию о них. Эти данные будут доступны для мгновенного поиска властями»[1301].
Постоянное развитие и внедрение в обычную жизнь новых технологий мы видим почти ежедневно под предлогами повышения удобства пользования, обеспечения безопасности, сохранения здоровья и т.п. Они и в самом деле являются неотъемлемой частью нашей современной жизни, но они же таят в себе и фатальную угрозу самому существованию человеческой личности. Использование новых средств подавления и распыления самосознания может обеспечить переход к новым формам общественного устройства безболезненнее и менее заметно, чем прежде. Новый строй уже называют мягким или технофашизмом.
Но и это только начало, следующий этап технической революции связан с нанотехнологиями, генной инженерией… В прессе и заявлениях политиков уже периодически возникают упоминания о разработке генетического, психофизического оружия и т.п. Потенциально это оружие может быть использовано не только для уничтожения целых рас и социальных групп, но и с не меньшей долей вероятности в превращение их в психологически или генетически запрограммированный низший класс.
Это то будущее, о котором предупреждали футурологи конца 1960-х гг. в лице Э. Тоффлера: «Мы со всей стремительностью приближаемся к тому времени, когда станем способны создавать высшие расы и низшие расы. Как определил в работе “Будущее” Т. Гордон: «Получив возможность делать на заказ расу, я удивился бы, если бы мы попытались “сделать всех людей одинаковыми”, или мы все-таки выберем апартеид шаблонов? Эти расы будущего могут быть: расой руководителей, контролеров ДНК, расой смиренных слуг, расой специально выращенных атлетов для разных игр или расой ученых с 200% IQ и с небольшими телами... Мы получим возможность создавать расы идиотов и математических гениев»[1302].
Действительность может далеко превзойти весь мрачный фатализм таких антиутопий, как «Мы» Е. Замятина, «Меня зовут Фрайди» Р. Хайнлайнера, «Дом в тысячу этажей» Я. Вайсса, «Прекрасный новый мир» О. Хаксли, и т.п. Их апокалипсические сценарии могут показаться лишь черновыми набросками той реальности, которая может ожидать мир уже в обозримом будущем. И переход к ней, по мнению О. Хаксли, «похоже, станет последней революцией в истории человечества».