ОТ Маркса

Монополия капитала становится оковами того способа производства, который вырос при ней и под ней. Централизация средств производства и обобществление труда достигают такого пункта, когда они становятся несовместимыми с их капиталистической оболочкой. Она взрывается. Бьёт час капиталистической частной собственности. Экспроприаторов экспроприируют.
К. Маркс «Капитал»
Первым общепринятым пророком конца капитализма выступил К. Маркс. Его критика воспевала капитализм как, пускай и жестокий, но безальтернативный двигатель человеческого прогресса, и вместе с тем, не оставляла ему никакого будущего. И человечество на протяжении полутора последних столетий катилось по пути, предсказанным Марксом, как по рельсам. Единственным исключением стала Русская революция, которая перевернула все сверх на голову и вызвала на Западе к жизни общество всеобщего благосостояния. Но она оказалась лишь временной передышкой, закончившейся уже к концу ХХ в. И человечество вновь вернулось на путь, описанный К. Марксом.


Могильщиком капитализма, утверждал К. Маркс, становятся те же силы, которые обеспечивают и его развитие. Этот вывод вытекает из неравновесной природы капитализма, определяемой законом «убывающей отдачи капитала». Этот закон вынуждает капитал ради своего выживания постоянно искать пути для повышения нормы прибыли, а их не так много:
Рост производительности труда. Согласно К. Марксу: «Повышение производительности труда заключается именно в том, что доля живого труда уменьшается, а доля прошлого труда увеличивается, но увеличивается так, что общая сумма труда, заключающаяся в товаре, уменьшается; что, следовательно, количество живого труда уменьшается больше, чем увеличивается количество прошлого труда»[1105]. В результате рост производительности труда, повышая прибыль в краткосрочной перспективе, в среднесрочной – приводит к снижению покупательной способности, кризису перепроизводства и росту безработицы. «Но чем больше эта резервная армия по сравнению с активной рабочей армией, – отмечает К. Маркс, – тем обширнее постоянное перенаселение, нищета которого прямо пропорциональна мукам труда активной рабочей армии. Наконец, чем больше нищенские слои рабочего класса и промышленная резервная армия, тем больше официальный пауперизм. Это – абсолютный, всеобщий закон капиталистического накопления»[1106].
Концентрация капитала. Концентрация капитала обеспечивает повышение нормы прибыли за счет снижения издержек и установления монопольных цен. К. Маркс описывал этот процесс следующим образом: «…превращение индивидуальных и раздробленных средств производства в общественно концентрированные, следовательно, превращение карликовой собственности многих в гигантскую собственность немногих, экспроприация у широких народных масс земли, жизненных средств, орудий труда, – эта ужасная и тяжелая экспроприация народной массы образует пролог истории капитала… Частная собственность, добытая трудом собственника… с его орудиями и средствами труда, вытесняется капиталистической частной собственностью, которая покоится на эксплуатации чужой, но формально свободной рабочей силы. Когда этот процесс превращения достаточно разложил старое общество вглубь и вширь, когда работники уже превращены в пролетариев, а условия их труда – в капитал… тогда дальнейшее обобществление труда… приобретает новую форму. Теперь экспроприации подлежит уже… капиталист… Рука об руку с этой… экспроприацией многих капиталистов немногими…, идут сознательное техническое применение науки, планомерная эксплуатация земли, превращение средств труда в такие…, которые допускают лишь коллективное употребление, экономия всех средств производства…, втягивание всех народов в сеть мирового рынка… Вместе с постоянно уменьшающимся числом магнатов капитала, которые узурпируют и монополизируют все выгоды этого процесса превращения, возрастает масса нищеты, угнетения, рабства, вырождения, эксплуатации…»[1107].
«Политической надстройкой над новой экономикой, над монополистическим капитализмом…, – дополнял В. Ленин, – является поворот от демократии к политической реакции. Свободной конкуренции соответствует демократия. Монополии соответствует политическая реакция. «Финансовый капитал стремится к господству, а не к свободе»… В этом смысле неоспоримо, что империализм есть «отрицание» демократии вообще, всей демократии…»[1108].
Свобода торговли. Свобода торговли обеспечивает повышение нормы прибыли за счет расширения рынков сбыта и областей вложения капитала. В этом В. Ленин отмечал «…прогрессивную историческую работу капитализма, который разрушает старинную обособленность и замкнутость систем хозяйства (а, следовательно, и узость духовной и политической жизни), который связывает все страны мира в единое хозяйственное целое»[1109]. Но именно она, утверждает К. Маркс, и является признаком агонии капитализма: «… система свободной торговли действует разрушительно. Она вызывает распад национальностей и доводит до крайности антагонизм между пролетариатом и буржуазией. Одним словом, система свободной торговли ускоряет социальную революцию…»[1110].
«Может ли капитализм выжить? – задавался вопросом любимец А. Гринспена Й. Шумпетер и отвечал. – Нет. Не думаю»[1111]. «Истинными провозвестниками социализма, – утверждал Й. Шумпетер, – были не интеллектуалы и не агитаторы, которые его проповедовали, но Вандербильты, Карнеги и Рокфеллеры»[1112]
Какая же эпоха, по мнению Маркса, должна будет наступить после социальной революции?
Но вот на этот ключевой вопрос К. Маркс не оставил не только никакого ответа, но и даже никаких практических идей, кроме всеобщего равенства, планирования и трудовых армий. Но какие силы будут двигать дальнейшим развитием общества? Маркс ответа на это не дал. По словам современного марксиста Т. Иглтона, Маркс «демонстрирует очень мало интереса к будущему вообще» и «в основном отмалчивался относительно того, что может ждать нас впереди», он «считал социализм неизбежным, но поразительно мало высказывался о том, на что он будет похож»[1113]. Марксизм оказался настолько же силен в критике капитализма, насколько слаб в созидании идеи нового общества.
Единственное, что он оставил взамен умирающей политэкономии – это «научная идеология», на которой должно было строиться все здание светлого будущего. И тут марксизм сам попадал под огонь ожесточенной критики. Главная проблема, указывает Л. Фойер, заключается в том, что для идеологии, в отличие от науки, нет объективной истины, поскольку идеология связана с интересами[1114]. Именно здесь, отмечают Е. Гайдар и В. Мау: «возникает конфликт между религиозной и научной сторонами марксизма…»[1115].
Марксизм, который все привыкли обвинять в голом рациональном материализме, с концом капитализма неожиданно сам превращается в самого последовательного религиозного проповедника. Ведь идеология – это не что иное, как светская форма религии, которая задает обществу не материальные, не религиозные, а нравственные ориентиры и ценности. Именно в этой идеологии заключается вся суть философии марксизма, отмечал В. Шубарт: «В конечном счете, весь марксизм есть не что иное, как протест против этого овеществления человека, против победы вещи над ее творцом, против нарушения равновесия между духом и средой»[1116].
Новая идеология была нужна Марксу прежде всего для организации сил, способных изменить ход истории. Он выразил эту задачу в своей известной фразе: «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его»[1117]. Для того, чтобы изменить мир, ему нужно дать идею, которой бы он поверил и за которой бы он пошел. В этом заключается и сила, и одновременно слабость марксизма, поскольку переход к чистой идее – это возвращение к строю, где идеологические постулаты доминируют над материальными интересами. Не случайно, что критики не оставили от будущего, нарисованного К. Марксом, даже руин:
Плановая экономика – Ф. Хайек бил этот тезис Маркса тем, что она имеет ограниченные возможности, поскольку: «Ум не способен предвидеть свои достижения»[1118]. Конкуренция представляет ценность потому и только потому, что ее результаты непредсказуемы и в целом отличны от тех, к которым каждый сознательно стремится или мог бы стремиться. «Конкуренция, – писал Хайек, – важна как исследовательский процесс, в ходе которого первооткрыватели ведут поиск неиспользованных возможностей, доступных в случае успеха и всем остальным»[1119].
Равенство – критиковал В. Шубарт: «Маркс стремится к идеальному государству равных, Ницше – к деспотии сверхчеловека. Однако не может быть равенства без деспота, который гарантирует это равенство; и не может быть деспотии, которая не вела бы к равенству порабощенных. Сверхчеловек и человек толпы произрастают на одной почве. Учение о сверхчеловеке и социализм – это то же самое явление, лишь рассматриваемое с разных сторон. Ницше и Маркс в одинаковой мере являются духовными предвестниками диктатуры и заката нравственной свободы»[1120].
Армии труда. Доминирование идеологии над материальным интересом неизбежно ставит вопрос о самом смысле трудовой деятельности. И если представители творческих профессий могут ответить на него стремлением к самореализации, самовыражению и т.п., то какая цель будет понуждать к работе всех остальных? Немецкий философ Э. Фромм в 1966 г. в связи с этим отмечал, что потеря экономических стимулов к труду ставит перед многими вопрос о смысле жизни, и перед всеми о ее качестве.
Что могут возразить на эту уничтожающую критику оппоненты?
Все технологические прорывы последних десятилетий были сделаны именно государством: проекты освоения космоса, атомная энергия, компьютеры, интернет, расшифровка генома человека и т.п. вышли непосредственно из государственных научных центров. Частный бизнес осуществляет лишь коммерческое использование и развитие этих технологий, т.е. действует в тех областях, где он действительно превосходит государство.
Равенство устанавливает, прежде всего, ничто иное, как либерализм – который декларирует формальное равенство прав. Но при этом он не дает равных возможностей для их реализации. Идея левого равенства заключается не в подавлении индивидуума, а наоборот в установлении равенства возможностей для его наиболее полной самореализации[1121].
Идея превалирования идеологии над материализмом основывается на том, что после смерти капитализма должно появиться постэкономическое общество, то общество, о котором мечтал в 1930-х гг. Дж. М. Кейнс, а затем футурологи 1960-х гг. Общество, у которого все основные материальные проблемы будут уже решены. У этого общества должна появиться какая-то новая идея, которая позволит ему развиваться дальше.
При этом практики марксизма отмечали, что достижение этих целей – это дело весьма отдаленного и неопределенного будущего. Между этим будущим и настоящим лежит длительный период созревания, конвергенции, когда старое и новое взаимно проникают друг в друга, и несут в себе родовые черты обеих систем – период социализма[1122].
Но теорию подтверждает практика, и здесь, указывают критики от либерализма, идеалистические идеи марксизма потерпели полный провал, приводя в качестве примера историю Советского Союза.
Однако в данном случае пример не показателен. СССР возник не в соответствии, а вопреки теории марксизма: согласно последней, новый строй должен был возникнуть при достижении капитализмом наивысшего уровня развития производительных сил, а Советы в России возникли, наоборот, в отсталой крестьянской, полуфеодальной стране. Наглядным индикатором, демонстрирующим всю пропасть разделяющие эти две ступени развития, могут служить темпы роста естественного прироста населения: СССР в 1920–1930-гг. имел самые высокие темпы естественного прироста населения среди всех развитых стран мира, они превышали темпы естественного прироста населения Англии, Франции и Германии, вместе взятых[1123]!
Мало того, лидеры большевиков отдавали себе полный отчет в том, какое наследие оставил им Маркс. «Для русских социалистов, – писал В. Ленин, – особенно необходима самостоятельная разработка теории маркса, ибо эта теория дает лишь общие руководящие положения…»[1124]. И. Сталин дополнял: «Если на все вопросы будете искать ответы у Маркса, то пропадете. Надо самим работать головой, а не заниматься нанизыванием цитат. Маркс не мог предвидеть социализм во всей его конкретности…»[1125]
Отражением этих тенденций стало возрождение политэкономии, которая, по Марксу, должна была отмереть вместе с гибелью капитализма. Возрождение началось с 1936 г. в новом виде – в виде политэкономии социализма. В разгар Второй мировой войны в 1943 г. курс политэкономии социализма был введен во всех высших учебных страны.
В своем определении отличительных особенностей политэкономии социализма, И. Сталин отмечал: «… законы экономического развития являются объективными законами, отражающими процессы экономического развития, совершающиеся независимо от воли людей. Люди могут открыть эти законы, познать их и, опираясь на них, использовать их в интересах общества, … но они не могут уничтожить их или создать новые экономические законы»[1126]. «Если исключить астрономические, геологические и некоторые другие аналогичные процессы, где люди, если они даже познали законы их развития, действительно бессильны воздействовать на них, то во многих других случаях люди далеко не бессильны в смысле возможности их воздействия на процессы природы. Во всех таких случаях, – продолжал И. Сталин, – люди, познав законы природы, учитывая их и опираясь на них, умело применяя и используя их, могут ограничить сферу их действия, дать разрушительным силам природы другое направление, обратить разрушительные силы природы на пользу общества»[1127]. И именно в этом заключается главная идея политэкономии социализма.
Именно эта идея лежала в основе всех государств «всеобщего благосостояния» «welfare state», возникших на Западе после Второй мировой войны. Идеи политэкономии социализма явным или неявным способом, утверждаемым самим существованием СССР, оказали на их появление ключевое влияние.
Почему же сам Советский Союз не смог перейти к созданию подобного общества? Потому что с первых до последних дней своего существования Советская Россия была вынуждена проводить жесткую мобилизационную политику. Основные причины тому были следующие:
Отсталость России. Несмотря на высокие темпы развития России в начале XX в., обеспечившие ее выход по валовым показателям в число лидирующих стран мира, ее реальное развитие, выраженное в удельных показателях на душу населения, в разы отставали от уровня конкурентов. В начале XX века Россия оставалась еще аграрной страной, что резко выделяло ее на фоне индустриальных стран Запада.

Доля промышленного производства [1128] , приходящаяся на миллион населения в 1913 г. [1129]

«Велика и обильна Россия, но ее промышленность находится в зачаточном состоянии, – писал М. Горький летом 1917 г. – Несмотря на неисчислимое количество даров природы… мы не можем жить продуктами своей страны, своего труда. Промышленно развитые страны смотрят на Россию, как на Африку, на колонию, куда можно дорого сбывать разный товар и откуда дешево можно вывозить сырые продукты, которые мы, по невежеству и лени нашей, не умеем обрабатывать сами. Вот почему в глазах Европы мы – дикари, бестолковые люди, грабить которых… не считается зазорным»[1130].
Основные усилия Советского государства были направлены на ликвидацию этого отставания[1131]. «Иногда спрашивают, нельзя ли несколько замедлить темпы, придержать движение. Нет, нельзя…, – утверждал И. Сталин. – История старой России состояла, между прочим, в том, что ее непрерывно били за отсталость… За отсталость военную, за отсталость культурную, за отсталость государственную, за отсталость промышленную… Били потому, что это было доходно и сходило безнаказанно… Мы отстали от передовых стран на 50-100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут…»[1132].
Войны. Россия/Советский Союз дважды за первую половину XX века оказалась жертвой прямой агрессии Запада и понесла наибольшие потери, даже по сравнению с побежденной Германией. Мало того, после обеих мировых войн Германия получала мощную поддержку Запада: после Первой мировой по планам Дауэрса и Юнга, после Второй по плану Маршалла. Советская Россия после Первой мировой войны наоборот получила от Запада интервенцию[1133], а после Второй – холодную войну.
О причинах этой агрессии почти за сто лет до нее в 1839 г. писал А. де Кюстин: «Я… предвижу серьезные политические следствия, какие может иметь для Европы желание русского народа перестать зависеть от промышленности других стран»[1134]. Страхи европейцев приобретут реальные очертания в начале ХХ в., когда по темпам роста промышленного производства Россия станет мировым лидером, опережая не только Германию, но даже США[1135]. «Ни один из европейских народов не достигал подобных результатов…», – писал в своем отчете французский исследователь Э. Тэри в 1913 г.: «Если у больших европейских народов дела пойдут таким же образом…, то к середине настоящего столетия Россия будет доминировать в Европе, как в политическом, так и в экономическом и финансовом отношении»[1136]. И в 1914 г. канцлер Германии Бетман-Гольвег запишет: «Кайзер ожидает войну, думает, она все перевернет. Пока все говорит о том, что будущее принадлежит России, она становится больше и сильнее, нависает над нами, как тяжелая туча»[1137].
Спустя 10 лет Гитлер в «Майн Кампф» укажет: «Никогда не миритесь с существованием континентальных держав в Европе! В любой попытке на границе Германии создать вторую военную державу или даже только государство, способное впоследствии стать крупной державой, вы должны видеть прямое нападение на Германию»[1138]. За 1930-е годы, согласно данным Лиги Наций и берлинских аналитиков, индекс промышленного производства в СССР вырос более чем в 5 раз по сравнению с 1929 г., индексом Германии и всех остальных развитых стран[1139]. И уже в 1937 г. Геббельс запишет: фюрер «объясняет напряженность, указывает на силу России, рассматривая наши возможности…, надеется, что у нас будет еще 6 лет, но, если подвернется очень хороший случай, мы его не упустим»[1140]. Сам А. Гитлер 9 января 1941 г. заявит: «Особенно важен для разгрома России вопрос времени»[1141].
В каждой мировой войне ХХ в. Россия теряла около трети своего национального богатства, не считая военных расходов. Только на его восстановление до довоенного уровня уходил весь прирост ВВП за последующие 6-8 лет. Другими словами, из 70 лет Советской власти не менее 20 лет ушло на отражение агрессии Запада и восстановление экономики.
Для того чтобы представить себе последствия Первой мировой войны, можно привести мнение У. Черчилля: «Нет более кровавой войны, чем война на истощение… Искалеченный и расшатанный мир, в котором мы живем сегодня, – наследник этих ужасных событий»[1142]. При этом сама Англия, как отмечал Дж. Кейнс, почти не пострадала: «Война разорила нас, но не очень серьезно…»[1143]. Дж. Оруэлл в свое очередь замечал, что:«в Европе за последние десять с лишним лет средним классам довелось пережить многое такое, чего в англии не испытал даже пролетариат»[1144]. Война разорила практически все европейские страны, принимавшие в ней участие. И во всех этих европейских странах, кроме тех, которые получали «питание» извне в виде германских репараций или доходов от своих колониальных империй, после войны были установлены фашистские или профашистские диктатуры. Что уж тут говорить о России, где еще более трех лет после окончания Первой мировой шла тотальная Гражданская война, приведшая к полному разорению и радикализации страны.
Чем дольше длится война и чем большее разрушения она несет, тем жестче меры мобилизационной политики и тем сложнее потом осуществить демобилизацию экономики и общества. Мобилизационные меры «военного социализма» широко применялись, в том числе, и демократиями Англии, Франции, США в период Первой и Второй мировых войн. Дж. Кейнс обосновал эти меры в своей работе How to Pay for the War (1939 г.)[1145]. Но при этом ни одна из этих стран даже близко не испытала тех ужасов тотальной войны, которые достались на долю России.
Климатическо-географический налог. У. Буллит, первый американский посол в СССР, замечал в 1936 г.: «За климат…(русские) выплачивают немыслимый ростовщический процент, в виде издержек за зимние погодные условия»[1146]. Как ни странно, вычислению ставки этого налога (процента), имеющей ключевое значение для оценки любой экономической деятельности в России, практически не уделяется никакого внимания.
Либертарианцы даже постановку этого вопроса считают чуть ли не святотатством. И это действительно так, поскольку он разрушает либертарианский миф о равных конкурентных возможностях в глобальной экономике.
«Различия народов предопределены климатом их стран», – утверждал в XVIII в. Ш. Монтескью[1147]. На то, что российский климат самым коренным образом отличается от европейского, указывал еще в 1553 г. Р. Чанселлор, первый англичанин, прибывший в Россию:
«По моему мнению, нет другого такого народа под солнцем, у которого были бы такие же трудные жизненные условия»[1148].
Спустя почти триста лет, в 1839 г. появится одна из лучших книг о России А. де Кюстина:
«Климат здесь угнетает животных, как деспотизм угнетает человека. Природа и общество словно бы объединили свои усилия, чтобы сделать жизнь как можно более трудной. Когда задумываешься о том, каковы исходные данные, послужившие для образования такого общества, то удивляешься только одному: каким образом народ, так жестоко обделенный природой, сумел так далеко уйти по пути цивилизации»[1149].
«Американская свобода, как и американское богатство, определяются американской географией, – дополнял И. Солоневич, – наша свобода и наше богатство ограничены русской географией». Бедность России не имеет отношения к политическому строю. «Она обусловлена тем фактором, для которого евразийцы нашли очень яркое определение: географическая ОБЕЗДОЛЕННОСТЬ России»[1150].
Общие климатическо-географические издержки России столь велики, что ставят под сомнение саму возможность ведения естественной экономической и политической деятельности на ее территории вообще. Собственные и очень приблизительные вычисления автора показывают, что во второй половине ХХ века в Советском Союзе минимальная ставка этого налога составляла не менее 20–30%.
Холодная война. Холодная война была объявлена России еще в 1917 г. и с тех пор не прекращалась[1151].
Хотя истоки холодной войны брали свое начало не с большевистской революции, а с конечных целей американской политики в отношении России, которые были сформулированы еще в начале XX в. в работах А. Мэхема, сенаторов А. Бевериджа, Дж. Стронга и т.д. Американские геополитики теоретически разработали план борьбы, «которая к середине XX столетия должна будет закончиться торжеством англосаксонской расы на всем земном шаре»[1152]. План был доведен до сведения американского народа посредством сотен тысяч экземпляров их сочинений. В соответствии с их представлением, «главным противником англосаксов на пути к мировому господству является русский народ»[1153].
О изменении американской политики в отношении России уже в 1909 г. сообщал русский военно-морской агент в Вашингтоне: «Странным фактом является то, что ровно год прошел после того, как Англия сняла с нас двухвековой антагонизм, и вместо Англии новым таким же искусным застрельщиком явилась Америка, и именно в тот момент, когда она почувствовала свою военную и торговую мощность. Не есть ли это грустное предостережение того, что в ближайшем будущем Америка сделается действительно нашим заклятым врагом – на это что-то похоже»[1154].
Несмотря на то, что война была «холодной», она была связана с совершенно реальными материальными потерями, выраженными в военных расходах. У Советского Союза эти расходы были значительно выше, чем у других стран и не потому, что его экономика была менее эффективной, а потому, что, как отмечал лауреат нобелевской премии по экономике В. Леонтьев, Советский Союз был вынужден поддерживать адекватный уровень вооруженных сил, в условиях, когда совокупная стоимость основного капитала в Северной Америке и Западной Европе в 1970 г. была в четыре раза выше, чем в Советском Союзе и Восточной Европе[1155].
Оборонные расходы, как и климатическо-географический налог для восточноевропейских стран были в общем сопоставим с западным, однако их идеология определялась Советским Союзом, политика которого формировалась в гораздо более жестких условиях.
Военные расходы, в % от ВВП [1156]

* Германия

Ни одна страна с демократическим строем и рыночной экономикой не смогла бы выжить в таких условиях. При гораздо – в разы меньшем напряжении, например, во время Первой и Второй мировой войн демократические англосаксонские страны переходили к жесткой мобилизационной политике. советский союз не был нормальным социалистическим государством в полном смысле этого слова, на протяжении всей своей истории он находился в положении осажденной крепости, вынужденной мобилизовать все свои силы и ресурсы в отчаянной борьбе за выживание.
Поразительно, что, несмотря на это, Советский Союз демонстрировал еще и опережающие темпы роста: ВВП СССР на душу населения, по отношению к США, за 1913–1989 гг. вырос с 13 до 33%[1157]. В Советском Союзе было то, что до сих пор нет в США, бесплатное медицинское обеспечение и образование. Да, это был подвиг, утверждает даже такой апологет неолиберализма, как Б. Линдси: «Этот подвиг поглотил весь капитал страны, все ресурсы, необходимые для удовлетворения нужд потребителей, но успех был достигнут»[1158].
Успех заключался в обеспечении выживания и развития советской, российской, русской цивилизации. За этот успех было заплачено ужасной ценой жертв миллионов и страданий многих десятков миллионов людей, – но в этом Советский Союз ничем не отличался от самых развитых стран мира, таких как США, Англия или Франция, а лишь отставал от них на 50–100 лет. Мировые лидеры строили капитализм отнюдь не благими пожеланиями. В то же время для Советской России ситуация многократно осложнялась тем, что будучи отсталой крестьянской страной, она была вынуждена вступить в борьбу за существование с самыми развитыми странами того времени. Этим во многом объясняется и трагедия поражений Красной Армии в 1941 г.
Своим подвигом СССР внес свой вклад и в развитие человеческой цивилизации: он занимал лидирующие позиции в мире в передовых отраслях того времени, в том числе ядерной энергетике и космонавтике. Мир на планете сохранялся только благодаря ядерному паритету двух сверхдержав. Но главное, именно Советский Союз определил существование и развитие человечества в ХХ веке. Об этом писал еще Б. Шоу: «Если эксперимент, который предпринял ленин в области общественного устройства, не удастся, тогда цивилизация потерпит крах, как потерпели крах многие цивилизации, предшествовавшие нашей…»[1159] Дж. Кейнс еще в начале 1920-х гг. отмечал: «Русский Коммунизм представляет собой первый, хотя и очень запутанный, вариант великой религии». В результате появления Советской России «мы не можем больше разводить бизнес и религию по разным уголкам своей души»[1160].
О вкладе России в мировую цивилизацию писал в 1939 г. В. Шубарт: «Запад подарил человечеству самые совершенные виды техники, государственности и связи, но лишил его души. Задача России в том, чтобы вернуть душу человеку. Именно Россия обладает теми силами, которые Европа утратила или разрушила в себе… только Россия способна вдохнуть душу в гибнущий от властолюбия, погрязший в предметной деловитости человеческий род… Быть может, это и слишком смело, но это надо сказать со всей определенностью: Россия – единственная страна, которая способна спасти Европу, и спасет ее, поскольку во всей совокупности жизненно важных вопросов придерживается установки, противоположной той, которую занимают европейские народы»[1161].
Б. Пастернак в 1957 г. после «Доктора Живаго», Сталина и уже незадолго до смерти, говорил о «Великой русской революции, обессмертившей Россию, и которая… вытекала из всего русского многотрудного и святого духовного прошлого», и так обращался к своим зарубежным читателям: «Вот за что скажите спасибо нам. Наша революция, как бы ни были велики различия, задала тон и вам, наполнила смыслом и содержанием текущее столетие»[1162].
Советскому Союзу пришлось еще победить во Второй мировой войне, которая, по словам Э. Нольте, стала частью «Европейской гражданской войны»[1163]. Ее результаты стали видны уже в 1942 году, когда, отмечал Й. Шумпетер: «Социализму перестали сопротивляться с той страстью, какую вызывает иной тип морали. Он стал тем вопросом, который обсуждают на базе утилитарных доводов. Остались, конечно, отдельные твердокаменные, но вряд ли они имеют достаточную поддержку, чтобы иметь политическое влияние. Это как раз и есть то, что висит в воздухе, – доказательство, что самый дух капитализма ушел в прошлое»[1164]. Именно этот фундамент лег в основании западноевропейской модели «государства всеобщего благосостояния».
Вместе с тем необходимость длительной мобилизации истощала экономические и политические силы страны. Мобилизация сил не может быть вечной – это исчерпание последних внутренних ресурсов общества. Попытка демобилизации экономики и перехода к более рыночным отношениям, приведшим к заметному ускорению советской экономики, была предпринята в 1965—1970 гг. (Косыгинские реформы). Она пришлась на начало нового этапа глобализации на Западе (кеннеди-раундов и отмены Бреттон-Вудса). И тут СССР, почти одновременно с Западом, столкнется со стагфляцией: ростом инфляции и безработицы. В отличие от Запада, в СССР инфляция будет подавлена административными мерами, что приведет к росту структурного дефицита предложения[1165]. А безработица – предупреждена, в частности, в новом законе о труде (КЗоТ 1971 г.) говорилось: «Право граждан СССР на труд обеспечивается социалистической организаций народного хозяйства, неуклонным ростом производительных сил советского общества, устранением возможности хозяйственных кризисов и ликвидацией безработицы…» Реализация этих положений была возложена на профкомы, а затем и советы трудового коллектива, без согласия которых было невозможно осуществить увольнение. В результате увольнение даже нерадивого работника стало сталкиваться с серьезными проблемами, что привело к росту скрытой безработицы, и как следствие к снижению трудовой дисциплины, а в итоге к замедлению и даже снижению производительности труда.
Одновременно будут нарастать паразитные явления в партийно-бюрократической элите. По мнению главного «кремлевского врача» Е. Чазова, тезис Л. Брежнева: ««Стабильность кадров – залог успеха»… принес нашей стране больше бед, чем неудачи хозяйственной реформы»»[1166]. Он привел к нарастающему вырождению и деградации партийно-бюрократического аппарата Советского Союза. Правда до поры, благодаря росту цен на нефть, сохранялась иллюзия «стабильности». «Стабильные кадры» за это время превратились в некий аналог аристократии, получившей статус личного дворянства, которое их потомки постарались сделать наследственным, за счет перехода в их руки собственности, которую контролировали их отцы. (Это станет одной из причин и форм приватизации 1990-х гг.) В то же время, следующее поколение советских руководителей, выросшее в «тепличных» условиях эпохи «застоя», оказалось неспособно к созидательной творческой деятельности и адекватному проведению жизненно необходимых реформ.
Советский Союз потерпел поражение в неравной борьбе, а вместе с ним потерпел крах и проект «Воспитания нового человека»[1167]. С падением СССР начался кризис и эрозия «государств всеобщего благосостояния» Европы, и даже «скандинавского социализма», произошло полное исчезновение рузвельтовской модели времен эпохи «просперити» 1950–1970-х гг., идеи социализма были полностью дискредитированы.
«Мнение о безальтернативности западного капитализма провозглашалось концом идеологий, – отмечает в связи с этим известный историк Н. Фергюсон. – Не оказалось ли теперь, что эта деидеологизация привела к обеднению политической теории, и у нас нет никакой модели для объяснения слабостей и несправедливостей нашей системы?»[1168]. Оказалось! – восклицает сам автор «конца идеологий» Ф. Фукуяма, спустя два десятилетия после отпевания им тризны по социализму. Сегодня он бьет тревогу потому, что «нынешняя форма капитализма разрушает социальную базу среднего класса, на которой покоится либеральная демократия», а левой идеи, которая могла бы указать направление движения, больше не существует[1169].
В начале XXI в. человечество возвращается к тому же положению, о котором сто лет назад в 1908 г. писал Джек Лондон: «Капитализм почитался социологами тех времен кульминационной точкой буржуазного государства. Следом за капитализмом должен был прийти социализм… цветок, взлелеянный столетиями – братство людей. А вместо этого, к нашему удивлению и ужасу, а тем более к удивлению и ужасу современников тех событий, капитализм, созревший для распада, дал еще один чудовищный побег – олигархию». «Я жду прихода каких-то гигантских и грозных событий, тени которых уже сегодня омрачают горизонт, – назовем это угрозой олигархии – дальше я не смею идти в своих предположениях. Трудно даже представить себе ее характер и природу…»[1170].