Мы наняли Гитлера

Италия показала, как надо бороться против подрывных сил… Тем самым она выработала необходимое противоядие против русского яда. После этого ни одна великая держава уже не окажется без необходимых средств защиты против разрушающей болезни…
У. Черчилль, 1927 г.
Трудности, возникавшие в прошлом из-за постоянных политических колебаний и в большой степени препятствовавшие развитию экономической инициативы, теперь устранены.
А. Крупп, на предоставление чрезвычайных полномочий А. Гитлеру, 25.03.1933 г.
Теоретические основы олигархии как правой альтернативы социализму сформулировал в 1911 г. Р. Михельс в своей книге «Социология политической партии в условиях современной демократии», в которой он обосновал «железный закон олигархии».

Спустя десять лет, с приходом к власти Б. Муссолини, этот закон найдет воплощение в реальной жизни. Но в наиболее конкретных и ярко выраженных формах, взращенных на идеях сверхчеловека Ф. Ницше, он будет реализован в Германии в 1930-х гг. Правая альтернатива исходила из того самого класса, который по словам К. Маркса, представлял высшую форму развития капитализма – монополистический капитализм. В 1926 г. уровень монополизации в Германии в добывающей промышленности достигал 98%, в лакокрасочной – 96%, в электротехнической – 87%, в судостроении – 81%, в банковском деле – 74%[1172].
Необходимость поиска этой альтернативы резко обострилась с углублением Великой депрессии. «Партийная политика в это время, – утверждал канцлер Германии Ф. Папен, – потеряла значительную часть своего (смысла), когда возникла необходимость призвать нацию в целом для свершения огромного коллективного усилия… Под угрозой экономического кризиса мы должны порвать с коллективистскими теориями социалистов и предоставить возможность частным предпринимателям принять на себя долю ответственности в рамках законности и христианской предприимчивости»[1173]. В практических целях Папен предложил «неработоспособную систему правления политических партий заменить государством, основанным на корпоративных принципах»[1174].
Одним из ведущих идеологов и создателей этого корпоративного государства стал стальной магнат Ф. Тиссен, который шел еще дальше и призывал к созданию некого типа корпоративной монархии[1175]. Объясняя мотивы своей деятельности, Ф. Тиссен писал: «Правительство не справлялось ни с осуществлением своих властных полномочий, ни хотя бы с поддержанием общественного порядка. Даже полиция не в силах была совладать с ежедневными мятежами и политическими уличными беспорядками. И я одобрял этот девиз. Для преодоления кризиса необходимо укрепить государственную власть», поэтому я «поддерживал Гитлера и его партию»[1176].
Другой богатейший германский магнат А. Крупп изложил свою позицию в статье «Цели германской политики»: «Политические партии самоустранились от всякой активной деятельности по повышению благосостояния народа и нации в целом, проявили себя неспособными к формированию и поддержке правительства, которое энергично и решительно практическими делами заменило бы теоретические рассуждения о возможности позитивных перемен»… поскольку «внутриполитическая ситуация не может более контролироваться политическими партиями», президенту фон Гинденбургу следует назвать «правительство, пользующееся его доверием… которое примет удар на себя»[1177].
Оставалось лишь договориться с главой нового правительства, которое имел в виду и уже финансировал Крупп. Эту работу выполнил Ф. Папен, который после совещания с будущим фюрером 4 января 1933 г. заявит: «Мы наняли Гитлера!»[1178]. Крупп уже после Второй мировой войны пояснял смысл произошедшего: «Экономика нуждается в спокойном поступательном развитии. В результате борьбы между многими партиями и следовавшего за этим беспорядка не было возможности для нормальной производственной деятельности. Мы, члены семьи Круппов, не идеалисты, а реалисты… У нас создалось впечатление, что Гитлер обеспечит нам необходимое здоровое развитие. И он, действительно, сделал это… Жизнь – это борьба за существование, за хлеб, за власть… В этой суровой борьбе нам нужно было суровое и крепкое руководство»[1179].
Идеологически новое государство, по мнению Ф. Папена, должно было базироваться «на основе принципов христианской морали»[1180]. Не случайно, нанимая Гитлера, для реализации их планов, Папен и Тиссен ставили будущему фюреру условие – подписание конкорада с Ватиканом. В качестве примера корпоративной системы Тиссен приводил режим Муссолини. «Нанимая» Гитлера, германские промышленники надеялись, что он создаст подобную систему[1181].
Усиление религиозности на фоне укрепления корпоративного государства – это прямой путь к неофеодализму. Феодализм – это ни что иное, как иерархическое правление родовой аристократии, опирающееся на религию. при неофеодализме родовая аристократия сменяется корпоративной, финансовой.
Наступление неофеодализма – это закат цивилизации, погружение ее во мрак Нового Средневековья. О подобных грядущих переменах в те годы предупреждал Н. Бердяев: «Мы стоим у грани ночной эпохи. день новой истории кончается… по многим признакам наше время напоминает начало раннего средневековья. Начинаются процессы закрепощения…»[1182].
При неофеодализме, так же как и феодализме, религия играет ключевую роль. Она легитимизирует иерархическое наследственное правление капитала, как раньше рода, и одновременно создает моральную опору общества.

Коэффициент социального неравенства Джини (ООН), и уровень религиозности населения, в % (Pew Global), 2003 г. [1183]

Наглядным отображением этой закономерности может являться сопоставление уровня религиозности и уровня социального неравенства, выраженного, например, через коэффициент Джини. Как видно из графика, они демонстрируют достаточно высокий уровень корреляции, за исключением христианских стран Африки и мусульманских стран Азии, которые живут в своих мирах.
Для олигархического общества эта зависимость – между неравенством и религиозностью еще сильней, чем даже может показать коэффициент Джини. Ее в определенной мере отражает доля миллиардеров в суммарном ВВП их стран.
Доля миллиардеров (Forbes) в ∑ВВП, и уровень религиозности населения, в % (Pew Global), 2003 г. [1184]

Платой за религиозный фундамент становится отказ от созидательной деятельности. Церковь может помочь стабилизировать ситуацию, но не вывести из нее, тем самым религия консервирует общество. Это самая главная функция религии: препятствуя прогрессу, она становится последним бастионом, защищающим человека от самоуничтожения. Коперник совершенно не случайно был сожжен на костре – тем самым церковь защищала человека от науки, являющейся двигателем прогресса. Запрещение взимания процентов церковью выполняло ту же роль – препятствовало развитию капитализма, т.е. материальному прогрессу. Платой за возрождение религиозности становится деградация, закрепощение нравственного и материального мира человека.
Власть церкви, отмечал в связи с этим Марк Твен, «власть могущественная, могущественнее всякой другой; обычно церковную власть прибирают к рукам корыстные люди, и она постепенно убивает человеческую свободу и парализует человеческую мысль»[1185]. «Вера и знание – это две чаши весов: чем выше одна, тем ниже другая», – предупреждал А. Шопенгауэр.
Данные выводы подтверждает пример сопоставления результатов тестов PISA по математике (OECD) с уровнем религиозности населения (см. график)[1186]. Еще более наглядное подтверждение дают обширные межстрановые (40 стран) и межштатные (США) (50 штатов) сравнения, использующие IQ и десяток других параметров[1187].

Результаты тестов PISA по математике (OECD), и уровень религиозности населения, в % (Pew Global), 2003 г. [1188]

В 1930-е годы возвращения к феодализму не произошло, поскольку к этому времени в Европе религия была уже вытеснена рационализмом. Капитализм окончательно убил «Бога» в сердце западного человека, отмечал М. Вебер и пояснял, почему так случилось: «Капиталистическое хозяйство не нуждается более в санкции того или иного религиозного учения и видит в любом влиянии церкви на хозяйственную жизнь такую же помеху, как регламентирование экономики со стороны государства… Капитализм, одержав победу, отбрасывает не нужную ему больше опору»[1189]. Религия к этому времени, по словам Дж. Оруэлла, по сути, стала фарсом: «Уже к девятнадцатому веку религия, по сути, стала ложью, помогавшей богатым оставаться богатыми, а бедных держать бедными. Пусть бедные довольствуются своей бедностью, ибо им воздастся за гробом, где ждет их райская жизнь, изображавшаяся так, что выходил наполовину ботанический сад Кью-гарденз, наполовину ювелирная лавка. Все мы дети Божий, только я получаю десять тысяч в год, а ты два фунта в неделю. Такой вот или сходной ложью насквозь пронизывалась жизнь в капиталистическом обществе…»[1190]. Именно поэтому в 1930-х годах Германии католической веры оказалось недостаточно, вместо религии ей потребовалась новая объединяющая идея.
Вот как описывал эти тенденции Э. Ремарк в «Трех товарищах», приводя разговор между своими героями, попавшими на сборище национал-социалистов: «… теперь я знаю, чего хотят эти люди. Вовсе им не нужна политика. Им нужно что-то вместо религии… Они хотят снова поверить. Все равно во что. поэтому-то они так фанатичны». Сам А. Гитлер заявлял: «Главная миссия нашего движения заключается в том, чтобы дать растерянным и встревоженным массам новую твердую веру, веру, которая не покинет их в эти дни хаоса, веру, которой они присягнут, которой будут держаться и которая позволит их уставшим сердцам обрести покой»[1191].
Принципы новой веры были сформулированы задолго до Гитлера. Еще К. Клаузевиц отмечал, что «Национальная ненависть… заменяет в большей или меньшей степени личную вражду одного индивидуума к другому»[1192]. Уверенность в новой идее немцам придавал англичанин Х. Чемберлен, который в своей получившей большое распространение в Германии книге «Основные черты…» (1912 г.) утверждал, что немцы были единственной способной к историческому творчеству расой, вышедшей из руин Римской империи; Германия является «спасительницей человечества»»[1193]. Принцип превосходства арийской расы будет провозглашен Вильгельмом II накануне Первой мировой войны. Гитлер лишь расширит и укрепит эту веру, и в этом он будет находиться в русле общеевропейских течений.
Приступ национализма после Первой мировой войны охватил не только Германию, но всю Европу. Теперь, писал В. Шубарт, «стало модой оценивать человека исключительно по его национальности… Сегодня самым мощным разъединяющим принципом является национализм… Сегодня в число признаков добропорядочного обывателя входит обязанность безудержно прославлять свой народ и незаслуженно порицать другие. Если же кто-то не участвует в этом безумии и честно стремится к истине, он должен быть готов к упрекам… в недостатке любви к отечеству»[1194]. Истоки национализма, по мнению В. Шубарта, лежали в стремлении правящих кругов использовать его для решения растущего социального вопроса: национализм переносил «разъединительные силы из горизонтальной плоскости в вертикальную. Он превратил борьбу классов в борьбу наций».
Для Н. Бердяева, который в имперской России не знал столь явного проявления национализма, его европейские черты выглядели ярче и устрашающе: «Наблюдая разные национальности Европы, я встречал симпатичных людей во всех странах. Но меня поражал, отталкивал и возмущал царивший повсюду в Европе национализм, склонность всех национальностей к самовозвеличению и придаванию себе центрального значения. Я слышал от венгров и эстонцев о великой и исключительной миссии Венгрии и Эстонии. Обратной стороной национального самовозвеличения и бахвальства была ненависть к другим национальностям, особенно к соседям. Состояние Европы было очень нездоровым. Версальский мир готовил новую катастрофу»[1195].
Ф. Папен и Ф. Тиссен остались недовольны той моделью государства, которую по их заказу создал Гитлер. «Гитлер обманул меня и всех людей доброй воли…, – восклицал Тиссен, – Гитлер обманул нас всех», «сильное государство, о котором я тогда мечтал, не имеет ничего общего с тоталитарным государством – или, скорее, с карикатурой на государство, созданной Гитлером…»[1196]. Однако Гитлер лишь доводил до логического конца идею корпоративного, олигархического государства. Об этом писал еще О. Шпенглер, когда предупреждал о грядущем цезаризме; Н. Бердяев, писавший о приближении нового средневековья: «Эпоху нашу я условно обозначаю как конец новой истории и начало нового средневековья»[1197]; В. Шубарт, рассуждавший о причинах наступившей деспотии. Нанимая Гитлера, Папен и Тиссен полагали, что фюрер «мерами христианской морали» обеспечит сохранение привилегированного положения германской олигархии, а это в условиях кризиса современного государства сделать невозможно: «Авторитарное государство становится ответом на бессилие политики перед экономикой»[1198].

В начале XXI в. Европа вновь оказалось на краю пропасти, одновременно выйдя на новый уровень человеческого развития, при котором она очевидно уже не может задействовать те силы, которые прежде спасали ее от самоуничтожения: в Средние века в роли спасителя выступало христианство, с наступлением капитализма – национализм. Однако европейская цивилизация ценой рек пролитой крови своей и чужой смогла пережить эти страшные болезни роста. Возвращение ее в мрак религиозного фанатизма, как и эгоистичного национализма, по-видимому, в наше время уже невозможно. В обоих случаях европейскую цивилизацию ожидают только различные варианты извращенной формы самоубийства. Главная проблема современной Европы в том, что у нее нет общей спасающей ее культуру идеи. Она становится беззащитной перед радикальными переменами завтрашнего дня. Это приводит многих исследователей к самым пессимистичным выводам, подобным тем, о которых пишет Б.А. Леви, говоря о нависшем над головами европейцев апокалипсисе: «Если за резким скачком государственных долгов, всеобщим кризисом доверия, спекуляцией, бешеными деньгами, растущей безответственностью деятелей Системы и т.д. скрывается этот радикальный слом, ни одной из этих мер не будет достаточно, ни один лидер не сможет изменить облик Европы и мира, ни одна реформа не предотвратит грядущую катастрофу»[1199].